Поэт почувствовал странный запах. От девушки одновременно пахло животной похотью и какими-то дешевыми духами из тех, что продавались в лавках на том берегу Арно.
— Это ты, Пьетра?
— Да, это я, мессир Алигьери. Или я должна называть вас приором? — Девушка наклонилась к нему еще глубже и стала искать его губы своими.
Данте инстинктивно отпрянул, стараясь избежать ее прикосновения. Девушка выпрямилась, тряхнула копной иссиня-черных волос и прислонилась к стене, глядя на поэта не то с симпатией, не то с досадой. Потом она снова протянула руки к Данте.
Поэт вновь почувствовал ее запах, тело предательски отреагировало на прикосновения рук девушки, ласкавших его с хорошо известной Данте смесью равнодушия и страсти.
Не желая поддаваться, Данте оттолкнул девушку.
— Ступай, Пьетра!
— Зачем же вы появились у нас в Раю, мессир Алигьери? — ухмыльнувшись, спросила девушка.
— Я… Я не знаю, — пробормотал Данте, вновь ощутив головокружение.
Девушка взглянула на него с сочувствием, но в глубине ее глаз по-прежнему тлел злой огонек.
— Хозяйка хочет, чтобы от нас все выходили довольные. Пойдемте со мной, — сказала она и взяла Данте за руку.
Поэт пошел вслед за ней по длинному коридору, стараясь не отставать. Однако проворная девушка шустро побежала вперед, оглянулась и тут же скрылась из вида, юркнув за угол.
Данте показалось, что Пьетра хотела убедиться в том, что он идет следом. Немного поколебавшись, он решил идти дальше и тоже завернул за угол, оказавшись в другом крыле здания.
Здесь вместо малюсеньких каморок были более обширные и богато обставленные комнаты с деревянными кроватями вместо соломенных тюфяков. Все комнаты пустовали. Сквозь открытые двери Данте заметил, что в каждой из них горит по маленькому светильничку, наполняющему помещение неверными тенями.
Пьетры не было ни в одной из комнат. Шаги Данте по деревянному полу отдавались эхом в гулком коридоре, к которому примешивался какой-то металлический звон, который поэт уже где-то слышал. Вино все еще туманило ему рассудок, и он не мог понять, где он и зачем он здесь.
Что это за безумие?! Зачем Пьетра заманила его сюда?! Может, эта девушка — посланница богов или ему явился в ее облике сам Меркурий? А может, он уже мертв и вступил в вестибюль преисподней?
Чем дальше Данте шел по коридору, тем громче становились окружавшие его звуки. Как поэт ни старался, ему было не вспомнить, откуда ему знаком этот звон. Внезапно у него опять закружилась голова. Он пошатнулся и схватился за стенку перед последней дверью в коридоре, вспомнив, где слышал эти звуки.
Шатаясь, Данте вошел в комнату. У него подогнулись ноги, и он сел на край кровати, не в силах оторвать глаз от коленопреклоненной Антилии. Танцовщица протягивала руки к какому-то предмету, стоявшему на полу недалеко от нее. Она пела на непонятном языке, тонкие пальцы двигались в такт загадочному песнопению, звенели бронзовые пластинки. Среди слов, которые она произносила, Данте уловил что-то похожее на шипящее имя, слышанное им в церкви Сорока Мучеников.
Увидев Данте, женщина прервала свое занятие и вскочила на ноги, накинув покрывало на стоявший перед ней предмет. Поэт успел заметить, что это какая-то статуэтка.
Наверное, языческий идол, которому она поклоняется!
Теперь Антилия стояла прямо перед Данте. На ней была простая шелковая туника желтого цвета, не скрывавшая ее фигуру. Когда она вставала, зазвенели золотые диски, украшавшие ее длинную шею и стройные лодыжки. И теперь они продолжали позванивать в такт ее прерывистому дыханию. Антилия была чем-то взволнована или утомлена длившейся много часов молитвой.
— Что вы здесь делаете? — пробормотал Данте, неопределенно указав рукой на помещение, в котором они находились.
Он хотел встать, но ноги его не слушались и он продолжал сидеть, глядя на Анталию, шагнувшую в его сторону.
— Что?.. — повторил поэт.
На самом деле ему хотелось сказать: «Что ты делаешь в публичном доме?!»
Да и как она вообще здесь оказалась? Ведь она только что была в таверне!..
Антилия сделала еще один шаг к поэту и протянула к нему руку. Ее лицо было озабочено. Сейчас она была обыкновенной женщиной, а не жрицей неведомого культа.
Лицо танцовщицы поблескивало в свете лампы, от которого кожа женщины казалась еще краснее, чем была на самом деле.
Антилия подняла руки и стала нежно гладить лицо поэта кончиками пальцев. Ее зрачки расширились, ониксовые глаза стали бездонными, как океан тьмы, и Данте утонул в них.