Самым большим камнем преткновения, моим личным позором, оставалось ощущение резерва.
Дважды в неделю на «индивидуальных» сессиях у Брентона Лоула я закрывала глаза, концентрировалась, приказывала себе, представляла шар, свечу, искру, фонтан, что угодно. Но внутри была лишь привычная, гулкая пустота.
Преподаватель Лоул перестал подходить ко мне после второй недели.
Но… были и островки, где я не тонула, а плыла.
Физическая подготовка перестала быть пыткой и превратилась в отдушину.
Мускулы крепли, выносливость росла.
Я могла пробежать больше, отжаться чаще, чем некоторые хрупкие аристократки, смотрящие на маты с отвращением.
Здесь не нужна была магия или родословная. Нужны были воля и пот. И этого у меня оказалось в избытке.
Англосаксонский медленно, со скрипом, но начал поддаваться. Я превратила его в навязчивую идею.
Слушала записи, надиктованные профессором Элвин, даже за едой. Расклеивала по комнате листки со словами и буквами.
Бэл, смеясь, начала меня поправлять, и эти редкие моменты совместного обучения стали чем-то вроде мостика между нами.
Я всё ещё коверкала древние падежи и путала артикли, но теперь могла понять общий смысл текста и даже вставить пару фраз в разговор.
Презрительные взгляды стали реже. Пренебрежение группы сменилось равнодушием. И это уже была победа.
Настоящим откровением, кроме математики, стал предмет «Основы гербологии и магической флоры».
Занятия проходили прямо в Оранжерее.
Преподаватель, сухонький старичок профессор Хельмс со страстью, зажигавшей его глаза, знакомил нас с растениями, которые не просто росли на магии, а были ею пронизаны.
Лунный папоротник, светящийся в темноте.
Сребролист, чьи прожилки проводили магические импульсы лучше меди. Плакучая ива, в тени которой усиливалось ясновидение.
Здесь магия была не абстракцией, а конкретикой — запахом, цветом, текстурой листа. Я водила пальцами по бархатистым лепесткам, вдыхала пьянящие ароматы и чувствовала, как что-то внутри откликается.
И это было невероятно.
Именно это занятие помогло мне познакомиться со своей магией.
На одной из пар, где нужно было не просто слушать, а попробовать направить крошечный, контролируемый импульс, у меня получилось это сделать. И колба с раствором с удобрением… согрелась. От моих ладоней, прижатых к ней и прочитанного заклинания.
Потом, через несколько дней, я сумела на пару секунд заставить зависнуть в воздухе лист бумаги. Он дёргался, как пьяная муха, и тут же падал, выжав из меня все силы и оставив лёгкую головную боль. Но он левитировал.
Это давало пусть призрачную, но надежду, что у меня получиться стать магом.
Но было и то, что омрачало мое прибывание в Арканиуме.
И имя ему Кайран Рэвенкрофт.
С его подачи ко мне приклеилось прозвище, от которого я никак не могла отделаться. Вайлдсид – пустая косточка.
И к своему большому сожалению я даже не могла никак наказать обидчика – силы явно были на его стороне.
Поэтому пришлось притвориться, что я просто ничего не замечаю и игнорировать светловолосого засранца.
Впрочем, он платил мне тем же.
После его возвращения с практики, между нами установился своеобразный режим холодного сосуществования. Мы больше не сталкивались так близко, как в тот вечер.
Но «Арканиум» не такое уж большое место.
Мы пересекались в библиотеке (он всегда в дальнем, тихом зале с книгами по высшей магической политике), в главном холле, иногда на пути в столовую.
И каждый раз срабатывал один и тот же ритуал.
Его взгляд, ледяной и скользящий, на долю секунды фиксировал моё присутствие, а затем отводился, будто наткнувшись на пустое место или на неудобную, но незначительную помеху.
И это бесило.
Бесило даже больше, чем открытая враждебность.
Он был для меня живым воплощением всего, что делало мою жизнь здесь невыносимой: безупречности, которая была не заработана, а унаследована; уверенности, покоящейся не на знании, а на крови; права занимать пространство просто по факту рождения.
Высокомерный сноб в идеально сидящей форме, проходящий по жизни, как по красной ковровой дорожке, которую для него постелили предки.
Я ненавидела этот его взгляд — взгляд сквозь тебя. Ненавидела лёгкость, с которой он всё схватывал (Бэл, скрепя сердцем, признавала, что брат — гений в практической магии). Ненавидела даже то, как он молча стоял в окружении своей свиты, не произнося лишних слов, и все вокруг него автоматически выстраивались в иерархию, в которой мне было отведено самое дно.
Он стал для меня маяком всего, против чего я теперь боролась. Моё упрямство питалось не только желанием выжить, но и глухой, яростной злостью.