Мадделена потянулась через стол и взяла Марию за руку.
— Мы должны оставить его покоиться с миром, Мария.
— Действительно, — печально произнесла Мария. — Но эти комнаты навевают воспоминания о нем, и я не могу не спрашивать себя, каким бы он стал. Я вспоминаю, как вы когда-то сказали ему: «Либо ты возьмешь на себя ответственность как наследник своего отца, либо ты продолжишь идти по своему нынешнему пути и закончишь как никудышный человек». Вы помните?
Мадделена прикрыла глаза и кивнула.
— Но была и третья возможность, не так ли, Мадделена? Я думаю, со временем Федериго мог бы, руководствуясь своим идеализмом, сотворить добро в этом мире и найти собственный путь.
Мадделена грустно улыбнулась.
— Это ты теперь рассуждаешь как идеалистка, Мария. Федериго было двадцать два, когда он нас покинул, и, если бы его ожидал такой путь, он, несомненно, уже ступил бы на него к тому времени.
— Тогда кем бы он стал? Вы его мать. Вы должны знать. Достойным наследником или никчемным человеком?
— Как мне ни грустно об этом говорить, боюсь, что мы никогда не узнаем.
— Что должен был сделать мой отец и не сделал? — спросила Беатриче, внимательно прислушивавшаяся к разговору.
— Много, много всякого, — ответила Мадделена. — Он должен был помогать своему отцу защищать интересы Карафа.
— А мой дедушка все еще делает это в одиночку?
— Нет. У нас есть наш Фабрицио.
— Мой кузен Фабрицио?
— Да.
— Он здесь? — взволнованно осведомилась Беатриче.
— Да, но он на весь день уходит по делам. Фабрицио — консильере семьи Карафа. Ты знаешь, что это такое?
— Нет, — ответила Беатриче.
— Это означает, что он занимается нашими деловыми и правовыми вопросами. Он держит ключи от всей нашей собственности и представляет нас в парламенте Неаполя. Именно такими были бы обязанности твоего отца.
— Когда вернется Фабрицио? — спросила Беатриче.
— Только очень поздно вечером. Может быть, ты сможешь увидеть его завтра, если мама позволит тебе сюда вернуться. А теперь, Беатриче, давай-ка пойдем и посмотрим на комнату, в которой ты родилась. Возможно, ты ее вспомнишь, потому что она осталась точно такой, как была, когда ты уехала отсюда. — Мадделена имела в виду спальню Марии и Федериго, которая была частью их апартаментов на пятом этаже. В этой комнате Мария провела самые благословенные и самые ужасные часы в своей жизни.
Страстно желая вновь увидеть эту комнату и боясь, что проснется ее давнее горе, Мария взяла дочь за руку, и они последовали за Мадделеной по крутой темной лестнице, а затем одолели два пролета широких мраморных ступеней.
Это была чудесная, светлая, красивая комната. Три высокие стеклянные двери выходили на балконы, с которых открывался вид на Спакканаполи. Комната была хорошо проветрена, но, так как здесь давно не жили, в ней стоял нежилой запах. Беатриче болтала с бабушкой, разгуливая по комнате и рассматривая все вокруг.
— Что случилось с нашим свадебным портретом? — спросила Мария, глядя на пустую стену над сундуком.
Мадделена издала раздраженное восклицание и позвала слугу.
— Немедленно принеси свадебный портрет моего сына из комнаты герцога и повесь его на прежнее место, — приказала она. — И больше не переноси его. Мне ужасно надоело, что его таскают туда и обратно.
Мария смотрела на нее, приподняв брови.
— Фабрицио делает все что ему угодно, когда здесь бывает, — объяснила Мадделена. — Он живет у нас, когда приезжает в Неаполь, и ему нравится, когда портрет находится у него в комнате, вот его туда и перевешивают. А потом я возвращаю портрет сюда, снова и снова. Я должна внушить ему, чтобы он перестал забирать портрет отсюда. Ему очень хорошо известно, что я хочу, чтобы в этой комнате ничего не трогали. — Она взглянула на Беатриче и улыбнулась. — Твой отец был наставником Фабрицио, — объяснила она. — И предметом его обожания, и я понимаю, что ему хочется, чтоб портрет твоего отца висел в его комнате, но это лучший портрет Федериго, и он должен находиться здесь. Фабрицио прекрасно знает, что я люблю приходить сюда и смотреть на моего сына — и на тебя тоже, дорогая Мария.
Беатриче, собиравшаяся что-то сказать, встретилась взглядом с Марией. Мария поднесла пальцы к губам, призывая Беатриче промолчать, поскольку подозревала, что дочь собирается сказать — что, возможно, Фабрицио нравится изображение Марии.
Они втроем молча смотрели на очаровательную картину, пока слуги вешали ее обратно над сундуком. Беатриче подошла к Марии и, ухватившись за ее юбку, сказала: