«Заберите его, когда будете готовы», — мягко сказала врач и, не дожидаясь ответа, ушла.
Артем медленно подошел к Лере, опустился перед ней на корточки. Он не обнял ее. Он просто взял ее холодные, окровавленные руки в свои.
«Вставай», — сказал он глухо. — «Мы едем домой».
Она не сопротивлялась. Она позволила ему поднять себя и повести к выходу. Они прошли мимо стойки администратора, не оформив документов, не забрав тела. Они ничего не могли забрать. Они оставляли в этом проклятом городе часть своей души.
Он усадил ее в машину, пристегнул. Сел за руль. Они молча выехали на трассу. Никто не проронил ни слова.
Он вел машину быстрее разрешенного, но теперь это была не гонка за жизнью, а бегство от смерти. От того места, где их маленькое, хрупкое счастье было жестоко и бессмысленно убито.
Лера смотрела в окно на мелькающие огни, но не видела их. Перед глазами стоял взгляд Баунти — полный боли и доверия. Доверия, которое они не оправдали.
Они приехали домой под утро. Их квартира встретила их тишиной и темнотой. Не было радостного лая, неторопливого цокота когтей по полу.
Артем запер дверь на все замки. Потом повернулся к Лере, стоявшей посреди комнаты, вся в засохшей крови их любимца, и наконец обнял ее. Обнял так сильно, будто пытался защитить от всего мира, сжать в одно целое, чтобы боль одного стала болью другого и от этого maybe стало чуть легче.
Они не плакали. Они просто стояли в темноте, в полной тишине, держась друг за друга, как единственное напоминание о том, что они еще живы. А вокруг них витал призрак маленького рыжего щенка, который больше никогда не будет тыкаться в их ладони мокрым носом.
16 Глава. Бархатная пустота.
Тишина, которая воцарилась в их доме после возвращения, была иного качества. Раньше это была тишина покоя, уюта, наполненная беззвучным присутствием Баунти. Теперь это была тишина пустоты. Глухой, бархатный саундтрек к апатии, в которую погрузилась Лера.
Она не плакала. Слезы требовали энергии, а у нее не было сил даже на это. Она лежала в постели, повернувшись лицом к стене, и смотрела в одну точку. Часами. Не спала, не думала, просто существовала в вакууме собственной боли. Еда, которую пытался готовить Артем, стояла на прикроватной тумбочке нетронутой и покрывалась плесенью. Она не отвечала на его тихие вопросы, не реагировала на прикосновения.
Мир за окном перестал для нее существовать. Он стал серым, плоским и бессмысленным. Зачем вставать? Зачем жить? Самый беззащитный и самый любящий из них троих был мертв. И ее сердце, казалось, остановилось вместе с его маленьким сердечком.
Артем пытался. Он был тенью, которая металась по квартире, пытаясь найти способ достучаться до нее. Он был тихим и осторожным, словно боялся спугнуть ее хрупкое не-существование.
Он приносил ей чай, менял его на холодный, приносил новый. Говорил тихим, ровным голосом о ничего не значащих вещах — о том, что на улице дождь, что пришло письмо, что он сходил в магазин. Он заполнял тишину звуком своего голоса, пытаясь не дать ей окончательно оглохнуть.
Он садился на край кровати и молча гладил ее по спине, по волосам. Его прикосновения были бесконечно нежными, вопрошающими. Иногда она чувствовала, как его рука дрожит.
Однажды он принес ноутбук и включил их общее видео — то, где Баунти в первый раз гонялся за мячиком на лужайке, падал и смешно перекатывался. Звук его радостного лая оглушительно прозвучал в тишине комнаты. Лера не повернулась, но ее плечи напряглись, а дыхание перехватило. Артем тут же выключил видео и снова принялся гладить ее по спине, бормоча: «Прости, прости, я не хотел...»
Он не злился. Не проявлял нетерпения. Он просто был там. Его собственная боль тонула в необходимости заботиться о ней. Он видел в ее апатии отражение своего недавнего состояния после аварии и понимал, что сейчас она нуждается в том же — в простом, молчаливом присутствии. В том, чтобы ее не торопили.
Как-то раз ночью Лера проснулась от кошмара. Ей приснилось, что она бежит по темному коридору, а сзади доносится тяжелое дыхание и счастливый визг Баунти, который постепенно превращается в предсмертный стон. Она села на кровати, вся в холодному поту, сердце колотилось, выпрыгивая из груди.
Рука Артема тут же легла на ее спину. «Я здесь,— прошептал он в темноте. — Я с тобой».
И впервые за много дней она не отстранилась. Она позволила ему притянуть себя к его груди, прижаться щекой к его плечу. Она не плакала. Она просто дрожала, слушая ровный стук его сердца. Оно билось сильно и громко. Оно билось за них обоих.
«Он не должен был так умирать», — выдавила она сквозь онемевшие губы. Это были ее первые слова за неделю. Они прозвучали хрипло и чуждо.
«Я знаю», — тихо ответил Артем, крепче обнимая ее. — «Я знаю, солнышко».
Он не говорил, что все будет хорошо. Он не говорил, что боль пройдет. Он просто признавал ее боль. И в этом признании была горькая правда, которая оказалась нужнее любых ложных утешений.
Она снова уснула в его объятиях. Наутро она снова не встала, не поела. Но когда он принес чашку горячего бульона и сел рядом, она сделала маленький глоток. Потом еще один.
Это был не прорыв. Это было начало долгого, мучительно медленного возвращения из бархатной пустоты. Шаг за шагом. Глоток за глотком. И он был рядом, чтобы ловить ее каждый раз, когда она была готова сорваться обратно в бездну. Его любовь в те дни была не страстью и не нежностью. Она была терпением. Бесконечным, всепрощающим терпением.