19 Глава. Искра жизни.
Прошло еще несколько месяцев. Их жизнь обрела новый, уверенный ритм. Работа Артема в мастерской приносила ему не только деньги, но и видимое удовлетворение. Лера успешно заканчивала свои курсы, и в воздухе уже витали планы о ее собственном маленьком деле. Они были партнерами во всем, и эта синхронность грела их изнутри.
Но в доме по-прежнему оставалась тишина. Звенящая, пустая тишина, которую не могли заполнить ни звуки с улицы, ни голоса из телевизора. В углу все так же лежала невостребованная игрушка Баунти, на которую никто не решался посмотреть.
Однажды вечером Артем задержался на работе. Лера, уже начавшая волноваться, накрыла на стол и прислушивалась к каждому шороху в подъезде. Наконец, за дверью послышались шаги, но не одни — к ним примешивался цокот когтей и какой-то странный, сопящий звук.
Ключ повернулся в замке, дверь открылась. На пороге стоял Артем. Лицо его было серьезным, но в глазах плясали знакомые искорки — смесь трепета и надежды. Из-за его ноги выглядывал… щенок. Крепкий, коренастый карапуз с широкой грудью, короткой блестящей шерсткой песочно-белого окрара и самыми добрыми глазами-пуговками, какие только можно представить. На щенке был крошечный ошейник, и он с любопытством обнюхивал порог.
Лера замерла, поднося руку ко рту. Сердце заколотилось, сжимаясь от старой боли и внезапно нахлынувшей волны нежности.
«Артем…» — прошептала она.
«Не говори ничего, — перебил он ее, все еще стоя в дверях. — Просто посмотри на него».
Он вошел внутрь, и щенок неуклюже последовал за ним, с любопытством оглядывая новую территорию. Он был полной противоположностью хрупкому, летящему Баунти. В нем чувствовалась сила, надежность и какое-то детское, неуемное любопытство.
«В мастерскую привезли на ремонт мопед, а он сидел в коробке и скулил. Хозяин сказал, что не планировал, мол, не справляется… — Артем говорил быстро, сбивчиво, как будто оправдывался. — Я посмотрел на него и… не смог оставить. Он… он не заменит того. Никто не заменит. Но, может быть… может, у нас есть еще немного любви? Для него?»
Лера не выдержала. Она медленно опустилась на колени перед щенком. Тот подошел к ней, тычась мокрым носом в ее ладони, и издал короткий, радостный вздох. Он лизал ее пальцы, виляя обрубком хвоста так сильно, что все его коренастое тельце ходило ходуном.
И тогда она почувствовала это. Не боль утраты, а что-то новое. Теплую, тяжелую волну любви, которая подкатила к горлу и вылилась в смехе сквозь слезы. Она обняла щенка, чувствуя, как его сильное маленькое тело доверчиво прижимается к ней.
«Привет, малыш, — прошептала она ему в жесткую шерстку. — Добро пожаловать домой».
Артем наблюдал за этой сценой, и на его лице появилось выражение безмерного облегчения и такой любви, что у Леры перехватило дыхание. Он подошел, присел рядом с ними, и щенок тут же переключился на него, пытаясь лизнуть его в подбородок.
Они сидели на полу в прихожей, окруженные покупками и еще не сняв верхней одежды, и смеялись над уморительными ужимками нового члена семьи. И в этом смехе, в этом shared моменте радости, что-то щелкнуло.
Их взгляды встретились над спиной щенка. Смех стих. В воздухе повисло внезапное, наэлектризованное напряжение. В его глазах она увидела не только любовь, но и голод — давно забытый, животный голод, который когда-то пугал и манил ее. И в ее собственной крови вдруг заструился ответный огонь.
Он медленно, не отрывая взгляда, провел рукой по ее щеке. Прикосновение обожгло.
«Лера…»— его голос был низким, хриплым.
Она не ответила. Она просто закрыла глаза и прижалась к его ладони.
Этого было достаточно.
Он наклонился и поймал ее губы в жаркий, требовательный поцелуй. Это был не нежный поцелуй помолвки. Это была первая искра, брошенная в бочку с порохом, которая тлела все эти месяцы взаимной поддержки и вынужденного воздержания. В нем была вся боль, вся тоска, вся страсть и вся безумная радость выживания.
Он поднял ее на ноги, не разрывая поцелуя. Они, сплетясь, двинулись в сторону спальни, скидывая на ходу куртки, спотыкаясь о разбросанные вещи. Щенок, озадаченно поскуливая, побежал за ними, но они уже ничего не замечали.
Их мир сузился до жара кожы, до прерывистого дыхания, до срочности прикосновений. Они сбрасывали с себя одежду, как шелуху прошлой боли, жадно исследуя руками знакомые и такие новые тела. Не было места нежности и осторожности — была только животная, всепоглощающая потребность чувствовать, подтверждать жизнь, слиться воедино, чтобы отчаяться от переполнявших их чувств.