Она стала тетей Катей не только для Софии, но и для Леры. Старшей сестрой, нянькой, психологом и лучшим другом в одном лице. Она не позволяла Лере уйти в себя, в тоску, в отчаяние. Она была той самой стеной, о которую разбивались все невзгоды, и надежным тылом, который позволял Лере оставаться на плаву.
И благодаря ей Лера понимала, что даже в этой кромешной тьме есть одинокий огонек дружбы, который не даст ей окончательно заблудиться. Она плакала, боялась, тосковала, но она жила. Ради дочери. Ради него. И ради подруги, которая «никуда не уйдет».
27 Глава. Возвращение.
Восемь месяцев. Двести сорок дней. Каждый из них Лера проживала как отдельную, маленькую вечность. Она отмечала их в календаре красным крестиком, словно отмеряя шаги к его возвращению. Сначала дни тянулись мучительно медленно, потом, с установлением жуткого подобия рутины, время стало двигаться чуть быстрее, но от этого не стало менее больным.
София за эти месяцы превратилась из младенца в настоящего маленького человека. Она уже уверенно ползала, вставала у опоры и радостно кричала «па-па!», тыча пальчиком в его фотографию на полке. Это слово разрывало Лере сердце каждый раз. Она показывала дочке видео с Артемом, рассказывала о нем, пытаясь сохранить его образ в памяти ребенка, которая так быстро стирала воспоминания.
И вот тот день настал. Утро было таким же, как и все предыдущие: завтрак, прогулка с Буяном, игры с Софией. Но в воздухе витало нервное, электрическое напряжение. Лера то и дело взглядывала на часы. Она знала, что его должны были выпустить утром.
Она не пошла встречать его. Не могла. Слишком много было боли, слишком много страха и гнева вперемешку с тоской. Она боялась того, каким он вернется. Что тюрьма сделала с ним.
Они сидели с Софией на полу в гостиной и строили башню из кубиков. Буян дремал у двери, как вдруг его уши насторожились, и он с тихим лаем поднялся, уткнувшись носом в щель под дверью. Он узнал шаги.
Лера замерла, сердце заколотилось где-то в горле. Раздался тихий, неуверенный скрежет ключа в замке. Он не забыл. Он вернулся.
Дверь медленно открылась.
В проеме стоял Артем. Он был бледным, похудевшим, в старой, помятой одежде, которая висела на нем мешком. В одной руке он держал небольшой сверток, в другой — потрепанный букет из трех простых, но ярких тюльпанов. Он стоял и не решался переступить порог, словно боялся, что его не пустят.
Его глаза, темные и глубокие, как всегда, метнулись к Лере, сидевшей на полу, потом к Софии, которая с любопытством разглядывала незнакомца.
Лера поднялась. Ноги сами понесли ее к нему. Они стояли друг напротив друга, разделенные метром пространства и восемью месяцами ада.
«Лера…» — его голос был хриплым, неузнаваемым, как будто он давно не пользовался им.
Она не сказала ничего. Она просто шагнула вперед и обняла его. Обняла так сильно, как будто хотела впитать в себя всю его боль, все его одиночество, все то, что он пережил там. Он уронил букет и сверток и схватил ее в охапку, прижимая к себе с такой силой, что у нее перехватило дыхание. Он дрожал. Крупная, мужская дрожь, которую невозможно было сдержать.
«Прости, прости меня, прости…» — он бормотал ей в волосы, и его слова были мокрыми от слез, которые он наконец позволил себе пролить.
Они стояли так, может, минуту, может, час, не выпуская друг друга из объятий. Пока тихий лепет не заставил их разомкнуться.
София, доползшая до них, сидела на полу и с серьезным видом рассматривала упавший букет.
Артем медленно, как во сне, опустился перед ней на колени. Его руки дрожали.
«София…— он прошептал ее имя с благоговением. — Солнышко мое… ты так выросла».
Дочка посмотрела на его лицо, на его слезы. Ее маленькие бровки сдвинулись. Она потянулась к нему, не то чтобы узнавая, а чувствуя что-то знакомое, родное. Она тронула пальчиком его мокрую щеку и что-то неразборчиво пробормотала.
И тогда он поднял на Леру взгляд, полный такого безмерного счастья и боли одновременно, что у нее снова подступили слезы.
«Она…она не боится меня».
«Она твоя дочь, — тихо сказала Лера, опускаясь рядом на колени. — Она ждала тебя».
Он осторожно, боясь спугнуть, взял Софию на руки. Прижал к груди, закрыл глаза и просто дышал, вдыхая ее детский запах — запах дома, запас жизни, которую он вернул себе ценой восьми месяцев ада.
Потом он вспомнил про сверток. Развернул его. Там была кривая, выточенная из дерева куколка.
«Это я…это я там делал. Для нее», — смущенно пробормотал он.