Ее рука дрожала, когда она потянулась за ручкой двери. Он не двигался, его взгляд был тяжелым и пристальным. Казалось, он решает, что делать дальше — силой заставить ее выслушать или отпустить.
Лера рванула дверь на себя и выскочила в коридор, не оглядываясь. Она бежала, не разбирая пути, лишь бы подальше от него, от его лживых оправданий, от его разрушительного присутствия.
Он не стал ее догонять. Он остался стоять в пустом туалете, запертый в тишине с ее невысказанными словами и ее следами слез на кафеле. Его попытка, какой бы странной и неуклюжей она ни была, была отвергнута. И стена между ними выросла еще выше.
7 Глава. Тихий причал.
Последующие недели слились в одно сплошное серое пятно. Лера словно плыла сквозь густой туман, где все звуки были приглушенными, а краски потускнели. Университет она бросила. Встречи с одногруппниками, случайные столкновения в коридорах — все это было для нее невыносимой пыткой. Да и зачем? Учеба, будущее, друзья — все это казалось теперь чужим и бессмысленным.
Она переехала. Не в другой конец города, а в совсем другой, небольшой прибрежный городок, до которого не добиралась ни одна тень из ее прошлой жизни. Сняла маленькую квартиру с видом не на море, а на тихий, заброшенный внутренний двор. Ей не нужны были виды. Ей нужны были стены.
Ее дни были похожи один на другой: бессонные ночи, короткие тревожные сны, пустота. Она почти не выходила, живя на доставке еды и редких звонках от мамы, которой она лгала, что все хорошо, что ей просто нужно сменить обстановку для учебы.
Депрессия накрыла ее с головой, тяжелым и влажным одеялом, под которым можно было только лежать и смотреть в потолок. Она не плакала больше. Слезы закончились. Осталась лишь тихая, всепоглощающая апатия.
Однажды утром, точнее, ближе к полудню, она услышала настойчивый стук в дверь. Курьер, подумала она машинально, лениво плетясь открывать. Она не ждала никого и ничего.
Но за дверью стоял не курьер.
Он стоял на узкой, темной площадке, заслонив собой все пространство. В его руках не было цветов или извинений. Он держал маленький, уютный переносящий контейнер, из которого доносился легкий шорох и сопение.
Лера замерла, не веря своим глазам. Как он нашел ее? Зачем? Казалось, она снова почувствовала на губах привкус того поцелуя, а следом — острую боль от его смеха с другой.
Ее первым порывом было захлопнуть дверь. Но она не сделала этого. Не потому, что не хотела, а потому, что у нее просто не было сил. Даже на это.
Они молча смотрели друг на друга. Он выглядел… другим. Не опасным, не насмешливым. Уставшим. В его глазах не было привычной льдистой стужи, лишь какая-то тяжелая, неподъемная усталость.
«Я не для сцен», — тихо сказал он, первым нарушив тишину. Его голос был хриплым, без прежней уверенности. — «Можно войти?»
Лера, не находя слов, молча отступила, пропуская его в свою маленькую, полутемную берлогу.
Он вошел, поставил переноску на пол и открыл защелку. Оттуда, неуклюже переваливаясь, выкатился крошечный золотистый лабрадорчик. Малыш озадаченно посмотрел круглыми глазками-бусинками, чихнул и тут же подбежал к ногам Леры, начав тыкаться теплым мокрым носом в ее босые ступни.
В ее окаменевшем от горя сердце что-то дрогнуло.
«Зачем?» — только и смогла выдохнуть она, не отрывая глаз от щенка.
«Чтобы ты не была так одна», — ответил он, глядя куда-то мимо нее, в стену. — «Он будет любить тебя. Безусловно. Так, как я не смог».
Эти слова, такие простые и такие оголенные, повисли в воздухе. В них не было оправданий, не было попыток все объяснить. Лишь горькое, безрадостное признание.
Лера медленно опустилась на колени перед щенком. Тот тут же лизнул ее ладонь, виляя коротким хвостиком. И она почувствовала, как по щеке скатывается первая за долгое время слеза. Не от горя, а от чего-то другого. От этой нелепой, непрошенной доброты. От понимания, что он видел ее боль. Видел и, возможно, страдал от этого сам.
«Давай просто поговорим, — сказала она тихо, не поднимаясь с пола и поглаживая теплый бархатный бок щенка. — Спокойно. Без криков. Без… всего того, что было».
Он кивнул и опустился в единственное кресло в комнате, сгорбившись, будто с него сняли невидимый тяжелый груз. И они заговорили. Медленно, с долгими паузами, подбирая слова.
Он не оправдывался за ту девушку. Он сказал, что это была старая знакомая, встреча после долгих лет, смех над общим прошлым, которое ничего не значило. Но он признал, что был слеп и глуп, что не подумал, как это выглядит со стороны. Что увидев ее слезы в туалете, он понял все. И не знал, как подойти, как заговорить.