И в самом деле, через несколько часов после того, как отец Петр вернулся в свое новое жилище, в его дверь постучали, и в комнату вошел невысокий, совершенно лысый - как и многие в Колонии - человек лет шестидесяти, некогда, вероятно, довольно полный, но сильно похудевший впоследствии, отчего щеки его свисали, как у породистой собаки; и в глазах его было что-то собачье, мудрое и безнадежно-печальное. Это и был Советник по культуре.
- Вы тоже собираетесь уговаривать меня? - спросил священник. Кажется, его вопрос прозвучал излишне резко, о чем он тут же пожалел, тем более что гость почувствовал эту резкость.
- Не знаю, что наговорил вам Координатор, - поспешно сказал Советник, - может, он даже угрожал вам, но вы должны его понять. Убеждение - это не его ремесло. До Войны он был начальником городской полиции. И, надо сказать, только такой человек и мог всех нас спасти. Именно такой, который способен действовать быстро и решительно, без всех этих наших интеллигентских рассусоливаний... Вам кажется странным, что я, полжизни находившийся в оппозиции властям, теперь защищаю откровенно диктаторские методы? - Советник печально улыбнулся. - Но вы не видели, что здесь творилось. Это был ад, настоящий ад... Озверевшая толпа, перекошенные лица, вопли... Повсюду огонь, пожары и факелы... Небо багрово-черное от дыма и копоти, днем темно, как ночью. Клубится пыль, трещат выстрелы, где-то осыпаются разбитые стекла. На главной улице баррикада из горящих машин, на нее лезет какой-то полуголый тип, размахивающий оторванной человеческой рукой. С крыш Университета по толпе бьют пулеметы. Штурм библиотеки, кого-то вышвыривают из окон... - Советник сжал виски ладонями, словно пытаясь выдавить, как гной, кошмарные воспоминания. Затем он вдруг резко поднял голову. - Но мы прошли через это. Вы понимаете? Мы справились. Мы обуздали анархию, отстроили убежища, наладили жизнь. Мы завоевали человечеству еще один шанс. Но мы, к сожалению, слишком дорого за это заплатили. И теперь только от вас зависит, воплотится ли этот шанс.
- Вы совершенно уверены, - спросил священник, - что из всех этих сотен тысяч мужчин... ни один...
- Увы, - покачал головой Советник, - у нас слишком хорошая медицинская аппаратура. Сомнений быть не может.
Отец Петр помолчал. - Я молился, - сказал он наконец. - Молился все время, как пришел от Координатора, надеясь, что ясность и покой снизойдут на меня, и я пойму, как должен поступить. Но Господь не даровал мне ни ясности, ни покоя.
- Покой для всех нас теперь недоступная роскошь, - произнес Советник, - но с ясностью все как раз в порядке. Война уничтожила вместе с цивилизацией все ее химеры и ложные цели. Что вам неясно? На одной чаше весов - ваш обет, данный тогда, когда в мире насчитывалось шесть миллиардов человек, и целые континенты боролись с ростом населения. На другой чаше - последняя возможность спасти то, что осталось от человечества, спасти для будущего возрождения.
- Или для очередного самоубийства.
- Вы слишком пессимистично смотрите на вещи. Теперь, имея за спиной такой опыт...
- У меня есть основания для пессимизма. Человечеству однажды уже предоставляли шанс начать все сначала, и вот как оно им воспользовалось.
- Что вы имеете в виду?
- Я имею в виду всемирный потоп.
- То есть... вы рассматриваете Войну как кару небесную? - озадаченно спросил Советник. Такой поворот не приходил ему в голову.
- Люди не могут однозначно трактовать волю Божью, - ответил священник, - но, во всяком случае, такая трактовка выглядит весьма правдоподобно. Люди отвернулись от Бога, и он предоставил их собственной участи.
- Ну хорошо, допустим, Война - это новый потоп. Но тогда вы - это новый Ной, и должны исполнить свое предназначение.
- Аналогия слишком поверхностна, - покачал головой Петр. - Ной был предупрежден заранее, ему была дана возможность спасти животных суши, сам потоп не создал непригодных для жизни условий. И ни Ной, ни его дети не были связаны обетом, подобным моему.
- Но разве сам факт вашего чудесного спасения не кажется вам божественным указанием?
- Напротив. То, что единственный из спасшихся, способный продолжить род, связан обетом воздержания, кажется мне указанием прямо противоположным.
- Значит... - Советник на мгновение замолк, пораженный, - вы вообще не считаете, что человечество следует возрождать?
- Я всего лишь человек, - развел руками священник, - и не вправе судить людей. Я могу лишь ходатайствовать за них перед Высшим Судьей; но пока у меня нет никаких оснований считать, что мое ходатайство принято.
- Но это все абстрактные рассуждения! Вы же сами признаете, что не можете однозначно трактовать божью волю. Так почему бы не поступить по заповедям, призывающим любить ближнего?
- Может, это и есть высшая любовь к людям - пресечь их род, вместо того, чтобы плодить все новые поколения несчастных, обреченных на вечное проклятие. Что же до заповедей, то как насчет запрета на прелюбодеяние?
Советник беспомощно пожал плечами.
- Я не знаю, как вас еще убеждать. Но не думаете же вы, в самом деле, что вас оставят в покое и позволят соблюдать этот ваш обет?
- Вера подвергалась и не таким испытаниям, - ответил священник.
На следующий день снова явились посланные от Координатора. Их было трое, и отец Петр понял, что они готовы доставить его силой, если он откажется идти.
На этот раз правитель Колонии выглядел куда мрачнее, чем в предыдущую встречу. Он, подчинивший сотни тысяч людей единому плану выживания, впервые принужден был считаться с волей одного-единственного человека.
- Вы продолжаете упорствовать?
- Я не могу нарушить обет.
- Вы уже нарушили один, - напомнил Координатор, - когда переселились из своей кельи сюда.
- Это другое дело. Я приехал в Колонию, чтобы исполнять обязанности священника, это не противоречит моему сану и моим убеждениям. Мира, от которого я удалился в катакомбы двенадцать лет назад, больше нет, и теперь мой долг - вернуться и помочь страждущим.
- Ваш долг - спасти человечество!
- Вы думаете только о спасении тела, - покачал головой Петр, - а это, в конце концов, задача заведомо невыполнимая.