На остановках автобусов и троллейбусов стояли очереди замерзших, нахохлившихся людей. За время, проведенное на войне я изрядно подзабыл повседневный городской быт. Впрочем и раньше не особо вдавался в житейские подробности. Потому очереди показались настолько унизительными, мрачными, что не возникло малейшего желания присоединиться к топчущимся в затылок друг дружке людям. На стоянке такси картина оказалась ничуть не лучше, можно даже сказать хуже. Люди имелись, а вот такси отсутствовали. На самом краю площади теснились частные Волги и Жигули. Из одних высаживались улетающие, другие вбирали в себя оживленно общающихся встречаюших и прибывших.
Подошел поближе и остановился наблюдая за подъезжающими частниками. Подскочили желтоватые, запыленные Жигули, водитель, средних лет русоволосый мужчина в голубоватом, с абстрактными рисунками пиджаке, вполне естественном в аэропорту Буржэ, но абсолютно не вписывающемся в повседневную суету Харьковского аэровокзала, высадил пассажиров, помог им вынуть из багажника чемоданы, пожал руки, попрощался. Провожать не пошел, а стал поочередно простукивать ногой скаты, покачивая сокрушенно головой. Я подошел к нему.
— До Неотложки на Павловом Поле довезете?
— Садитесь. Багаж есть?
— Багажа нет. Поехали.
Машина обогнула площадь и выскочила на аллею, ведущую к Московскому Проспекту. Я хорошо знал эту дорогу. Не один раз ездил с отчимом на его любимице — двадцатьчетвертой Волге, всегда ухоженной, вылизанной, отрегулированной и обслуженной согласно всем техническим рекомендациям. Батя никогда не гнал машину, не газовал — берег двигатель. Мотор машины сберег, а вот за своим не уследил. Раньше мама следила за его питанием, ругала за лишнюю выкуренную сигарету. Теперь, предоставленный самому себе, он быстро состарился и сдал.
— С южных краев? — Спросил водитель.
— Оттуда.
— По загару видно. Не курортный загар. Из Афганистана?
— Заметно?
— Для кого как. Мне заметно. Выпускники мои туда частенько попадают. Те кто возвращается, часто приходят навестить. У людей оттуда имеется что-то общее. В глазах, поведении, в загаре, осанке… трудно сформулировать, нечто неуловимое, отличающее от нас. Делающее неординарными, выделяющимися из общей массы.
— Преподаете?
— Да.
Он не стал уточнять где и что преподает, а я не стал настаивать. Случайные знакомые. Его право.
— Прямо с самолета в неотложку… Видимо ваш товарищ попал в беду?
— Отец. Сердце прихватило. Ветеран, всю войну на Севере пролетал.
— Да. Дела. Понимаю, что оттуда так просто не отпускают.
— В общем-то вы правы, но в моем случае, особых проблем не было. Неотгулянного отпуска вагон и маленькая тележка. Два срока считай просидел. Отпустили без лишних вопросов. Да и обратно возвращаться, кроме Афгана, некуда. Рапорт подал еще на один срок. Удовлетворили.
— Вы знаете, я также как и Вы за границей два срока отработал, — неожиданно признался водитель, повернув ко мне осветившееся очень светлой улыбкой, открытое, располагающее к себе лицо. — Правда в Африке. Врачом. Долгих четыре года. Вдвоем с женой. Она тоже врач. Очень хороший детский врач. Конечно Мали не Афганистан, но, знаете, без детей пришлось очень тяжело. Теперь преподаю в мединституте и работаю в той больнице куда Вы направляетесь. Если не возражаете, могу пройти с Вами. Может чем-то смогу оказаться полезен. Зовут, Василий Александрович, — представился водитель.
Я назвал ему свое имя, рассказал немного о себе. Выяснилось, что живем мы сравнительно недалеко друг от друга, в противоположных концах вытянувшейся на квартал девятиэтажки с нелепыми желтыми балконами. Под неспешный разговор машина проскочила по прямому словно стрела проспекту новый жилой массив, покрутилась среди одноэтажных домишек бывшей пригородней деревни, выскочила на длинный змеящийся по склону холма подъем возле городского парка, прошла небольшой кусок шоссе под огромными старыми деревьями, свернула на дамбу перегородившую огромный начинающий зеленеть овраг несостоявшегося рукотворного моря и выскочила к длинющему серому забору, ограждающему территорию медицинского комплекса.
Василий Александрович запарковал жигуленка возле одного из многоэтажных бетонных зданий, сияющих на солнце длинными рядами окон.
— Вероятнее всего Ваш батюшка в нашем корпусе. Правда мое отделение, хирургическое, расположено на несколько этажей выше кардиологии. Ничего, разберемся. Прошу.
В вестибюле толпились больные и пришедшие их навестить близкие, бегали дети, с деловым видом сновали врачи и санитарки в белых халатах. Милиционер за стойкой решительно преграждал дорогу всем желающим проникнуть в глубь больничного здания. Следом за моим провожатым мы прошли совсем в другом направлении и попали через неприметную боковую дверь в приемное отделение. В нос шибанул специфический запах, знакомый мне по афганским госпиталям, санитарки везли на каталках стонущих людей, вдоль стен сидели измученные болью пациенты, доставленные сменяющими один другого на подъездной рампе, белыми рафиками с красными крестами на бортах. Спешащие люди в белых халатах на ходу кивали Василию Александровичу, бросали короткое приветствие, пожимали руки или остановившись на несколько мгновений обменивались некоей медицинской, непонятной непосвященному информацией. Поворачивались, кивали и мчались дальше вдоль длинного коридора, подчиненные жесткому ритму, задаваемому напряженной атмосферой главного рапределительного пункта центральной больницы огромного города.