— Что же это такое? — Вопрошал Димыч невидимую публику трагическим голосом.
— Та ничого! Це такэ зробылося. Мы вже привыклы. — Раздалось из-за приоткрывшихся дверей. — Мы же хотели вас прэдупредить, так вы торопилысь, як ти скажени, людэй нэ слухалы!. Да вы не волнуйтесь. Если у сумке нет чего съедобного — то крысюки ее и не тронут.
— Крысюки… — повторил тихо Димыч.
— Но если она скажем натуральной кожи, тогда конечно, могут погрызть… - уточнила голова из двери второго этажа.
— Да вы не переживайте так. Прийдет дядя Вася-слесарь и достанет вашу сумочку.
— А почему же вы не закрыли парадную дверь, не поставили ограждения? — Поинтересовался Димыч, прекратив балансировать и отступив ко мне на пятачок тверди перед дверью. — Надо сообщить домоуправу, вызвать ремонтников.
— Нет, посмотрите на него! Люди! Мы жэ тебя ждали!… То мы сразу и сделали, немедленно як провалилась первая доска. Три года назад.
— Три года?
— Три года, молодой человек, три ровненьких года. Пришла комиссия и выписала смету на ремонт доски. Через полгода проволилась цельная секция. А тут к слову сказать и ремонтники с доской пришли… Очень ругались… Очень! Снова пришла отая комиссия, посовещалась и выписала наряд на ремонт секции… Ну вот теперь мы ждем пока усе вже провалится, тогда наряд на это усе и выпишут — сразу. — Сообщил жизнерадостный жилец третьего, последнего этажа.
— А ходите то вы как?
— А мы попривыкли, по над стеночкой, держась за веревочки. Тут главное вниз не смотреть. Так оно и не страшно… Особо если сухая погода.
Димыч распластался на полу, я зажал руками его ноги. Остатки пола предательски сипели и выгибались, но Димыч миллиметр за миллиметром продвигался к цели. Медленным движением, словно минер около взрывателя тонной бомбы он поднес пальцы к ручке сумки. Обхватил ими кожанный простроченный ободок и прошептал мне — Тащи медленно, без резких движений. Все это действо происходило под непрервыный комментарий присутствовавших жильцов. Одни сообщали на верхний этаж о ходе операции, живо описывая все происходящее как Синявский спортивный матч в Лужниках. Другие причитали что под незваными пришельцами провалятся последние остаточки пола и нельзя будет даже выйти в булочную или на работу. Третьи заявляли, что это — хорошо, потому, что уж теперь точно комиссия выпишет наряд на усе.
Наконец сумка с нами. Пол не провалился. Выполняя интсрукции жильцов мы прошли держась за канатики по краюшку сохранившегося настила к лестнице и благополучно поднялись на второй этаж.
Тетушка оказалась бодрой старушкой, не поддающейся ни времени, ни бытовым неурядицам. Посидевшая в лагерях за дружбу с продажной девкой мирового империализма — генетикой, а затем проработавшая всю оставшуюся жизнь в институте Пастера по развитию того, за что сидела вначале, тетушка не потеряла жизнелюбия, вкуса, чувства юмора и радости общения. Она прекрасно помнила всех родственников, их детей, внуков, племяшей, свояков и кумов. Обо всех Димыч должен был дать обстоятельный ответ, со всеми возможными подробностями. Друг часто плавал словно студент на экзамене, а под конец, на мой взгляд, просто начал сочинять всякие небылицы, дабы не ударить в грязь лицом, скрывая свою неосведомленность в делах многочисленной родни, многих представителей которой просто не знал лично, а о существовании других — даже не догадывался.
На следующий день, преодолев в дружной цепочке жильцов провал, мы отправились гулять по Одессе. Нас встречала Графская пристань, приветствовали Дюк и Пушкин. Мы пили пиво в подвале Гамбринуса, закусывая жирной малосольной скумбрией. Наконец перед нами предстала знаменитая Дерибассовская. Под ногами небывалая мостовая, вокруг — поток людей. Красота. В середине дня мы дефелировали по улице Ленина и любовались свеженькими, заново покрашенными фасадами домов. Не улица, а игрушка. Но вскоре начала возникать вечная проблема большого горада. Пиво, выпитое в Гамбринусе срочно просилось на волю. Аналогичная проблема посорила нас с бывшим Ревелем. Но, слава богу, солнечная южная Одесса не строгий северный Таллин.