Через некоторое время в письмах друзей начался разнобой, отражающий различие в оценке происходящего. Если Вася отзывался одобрительно о попытках очередного генсека навести в стране элементарный порядок, дисциплину, не осуждал проверки документов у людей шатающихся в рабочее время по улицам, пьющих в пивных барах, сидящих в кино, то Димыч ужасался нарушением прав личности и всяческих призрачных конституционных свобод. Видимо моему дружку, обладателю права свободного выхода для работы в библиотеке, досталось за какие то грехи. Писать на грани фола Димыч не боялся то-ли по дурости, то ли успел устать от повседневной боязни, может стало тошно мужику и послал все по фигу.
Но оставалось и много общего. Оба забыли времена когда ездили на новой резине. Теперь отдавали раз за разом старые изношенные колеса в наварку. Оба сменили автомобльные аккумуляторы на левые тракторные, наверняка уведенные с завода самоходных шасси. Оба дружно перевели двигатели на дешевый семьдесятшестой бензин, продаваемый шоферами грузовиков канистрами в укромных местах. Сначала просили по трешнику, потом — пятерочку, а при полном отсутствии бензина на государственных заправках — требовали уже червонец. Димыч писал об этом с долей иронии, сокрушаясь, немного виновато, машина-то считалась моя, сообщал о ремонте в квартире, о вроде бы найденной девушке мечты.
Потом пришло письмо о смерти Васи. Смерть человека не являлась в Афганистане чем-то особенным, исключительным. Смерть на войне — дело рутинное, повседневно, к смерти выработалась если не привычка, то некое специфическое, стоическое философское отношение. Смерть стала повседневной ненавязчивой реальностью. Совсем другое дело — нелепая смерть хорошего человека в мирном, устроенном городе. На Родине. За рекой.
Всю жизнь мечтал Вася о даче, выкладывался, мотался, выбивая сначала участок, потом — бульдозер, за ним — эскаватор, рабочих, материалы, лес, кирпич, кран, грузовик… Наконец домик начал приобретать законченные формы, оставалось поставить фрамуги окон, навесить двери, настелить полы. В один из осенних дней Василий Александрович возвращался с дачи вместе со своим другом. Они неторопясь ехали по Змиевскому шоссе когда на автомолиь, в лоб налетел совхозный грузовик управляемый в дупль пьяным шоферюгой… Убил и подло удрал, бросив искореженную машину на ночной обочине. Возможно раненные, в разорванном, смятом железе еще жили какое-то время. Может можно было спасти двух хороших людей. Кто знает… Не оказалось поблизости врача равного Васе… И он умер.
Жизнь иногда складывает замысловатые лабиринты, запутывает такие узелки, что и верится в них с трудом. Несколько лет назад Вася прооперировал, выходил, с того света вытащил пациента, дни и ночи проводил у его койки, спас. Они подружились, навещали друг друга, помогали чем могли. Спасенный человек оказался на все руки мастер. Часто по-дружески приезжал помочь Васе на строительстве домика. Вот и в тот раз они оказались вместе. До самого конца.
Без них Жизнь стала немного беднее, менее яркой, осмысленной. Люди ушли. Жить остался убивший их пьяница, а так как приходился он родственником районному начальству, то и правосудие, вначале грозно метавшее праведные молнии в нечестивца, постепенно сникло, перешло на громкие, но вполне безопасные громы, а закончило и вовсе милым дождиком. Присудили шоферюге условное осуждение и постепенное, не обреминительное для кармана, возмещения ущерба семьям погибших.
Отрыдали вдовы, поплакали дети. Выпили, проводили в последний путь друзья. Жизнь снова потекла намеченной, торенной колеей мелких забот и повседневных трепыханий. Выпил за хорошего человека и я в своей кибитке, поставленной за бруствером из плоских камней, на негостеприимной афганской земле и всё вновь пошло, покатилось по предначертанному заранее пути.
Недолго провластвовав помер очередной Генсек, успев на прощание одарить безутешный народ новыми гениальными замыслами, а заодно поразить неимоверной живучестью. Можно сказать мужеством, с которым на последнем издыхании читал бумажки с трибуны, когда на подгибающихся, неверных ногах шел голосовать к урне избирательного участка — крепко держался за кормило власти. Помер, но так и не выпустил из рук.
Вновь плясали на экранах телевизоров беленькие лебеди. Звучали траурные марши и симфонические оркестры. Нам, по большому счету, стало все равно какой очередной старец взберется на трибуну дабы косноязычно читать бесконечные стопки отпечатанных бумажек. Армии хватало своих забот и тревог. Казалась, что афганская война может тянуться бесконечно долго, вечно, то замирая с наступлением холодов, перекрывающих перевалы, то оттаивая, оживая вместе с караванными тропами и зеленкой, скрывающей в системе подземных арыков новые и новые толпы душманов. Враг год от года становился все более организованным, лучше вооруженным и обученным.