Прежде всего потому, что под вопросом оказывалась его надежность. Коллеги, и не только Пиппард, опротестовали бы выбор Фарли. Логическая выверенность суждений, так импонировавшая Оскару, была, пожалуй, слишком безупречной. В деталях все выглядело складно, но как насчет всей картины целиком? Не внушала ли она совершенно противоположные чувства?
Допустим, полицейский сам додумался до расшифровки кодов и тьюринговской «бомбы». Его теоретические выкладки были слишком логичны. Не потому ли, что он делал их, зная ответ? Так работает романист, когда подводит своих героев к заведомо известному концу. Но где, в таком случае, утечка? Неужели все-таки Краузе?
В таком случае Фарли вообще ничего не понимал. Прежде всего мотивов. В Блетчли-парке Фредрик Краузе пользовался безупречной репутацией. Можно было не сомневаться, он был подвергнут строжайшей проверке, прежде чем получил английское гражданство накануне войны. И здесь не последнюю роль сыграли рекомендации Алана Тьюринга, представившего Краузе незаменимым специалистом в области крипанализа.
Конечно, подозрительный Пиппард и здесь нашел за что уцепиться. В качестве фактора риска было выдвинуто прежнее гражданство Краузе. Разве не был Гитлер австрийцем, как и он? Но в остальном надежность логика никогда не ставилась под вопрос. Может, напрасно?
Еще до холодной войны Краузе как-то говорил, что патриотизм притупляет мозги; мол, если что и нужно отечеству, так это люди, умеющие мыслить без преду-беждений. Но это была пустая болтовня, ни к чему не обязывающая и справедливо забывшаяся со временем. Имелось, правда, и кое-что поважнее. Ведь Краузе восхищался Тьюрингом и мог не на шутку разозлиться, когда его клеветники взяли верх.
Мог ли Краузе предать из мести? Хотел ли хранить верность стране, которая так обходится со своими героями? И главное – был ли Корелл единственным?
Фарли заглянул полицейскому в глаза. Они казались узенькими щелочками под опухшими синими веками.
– Выпейте еще, – он протянул ему стакан.
Потом смочил полотенце и осторожно протер полицейскому лицо.
Ухаживая за раненым, Оскар казался себе самому не таким уж злодеем. Кроме того, это его успокаивало.
– Спасибо, – сказал Корелл.
– Зовите меня Оскаром, – разрешил Фарли.
– Леонард, – в свою очередь представился Корелл.
– Странная штука получается, Леонард, – заметил Фарли. – Вы молоды, но я вижу в вас своего отца. Вы кажетесь мне каким-то несовременным.
– Вы любили его?
– Разумеется. Он был великолепным рассказчиком. За всю жизнь я встретил всего одного еще такого же блистательного рассказчика, и этот человек – вы.
– Вы преувеличиваете.
– Разве чуть-чуть.
– Мой отец тоже говорил, что я хороший рассказчик. Но с тех пор я ничего подобного ни от кого не слышал.
– Еще услышите, это я вам обещаю. Иногда вы рассказываете, пожалуй, даже слишком хорошо.
– Что вы имеете в виду?
– Художественные приемы.
– Какие? – удивился Корелл.
– Это ваш блокнот? – вместо ответа спросил Фарли.
– Мой.
– Здесь упоминается фамилия Краузе, и это, признаться, беспокоит меня больше всего.
– Краузе работал с Тьюрингом во время войны, так?
– Боюсь, теперь моя очередь задавать вопросы.
Это был неожиданный поворот. А Корелл было обрадовался новому знакомству. Хотел расспросить Оскара о его карьере и литературных штудиях в Кембридже. Теперь перед ним сидел сотрудник спецслужб, для которого фамильярность была не более чем способом перевести разговор в нужное русло.
Леонард чувствовал себя уничтоженным. Никакая сила теперь не могла бы заставить его рассказать Фарли о беседе с Краузе в пабе.
– Так что ж такого открыл вам этот Краузе?
– Ничего.
– Ничего?
– Точнее, массу всего. Он рассказал мне о кризисе в математике и парадоксе лжеца. О Гёделе и Гилберте. Объяснил, что предшествовало работе «О вычислимых числах».
– А о том, что делал во время войны?
– Ни слова. Как только я заводил об этом речь, он начинал нервничать и менял тему.
– Когда вы с ним виделись?
Корелл ответил. Он объяснил – что самому ему казалось правдой, – что до сих пор не упоминал имени Краузе из желания выглядеть умнее, чем он есть. Поэтому и выдал за свои рассуждения кембриджского математика о парадоксе лжеца. Это было глупо и недостойно, признался он. Но логик не открывал ему государственных тайн, только не он.