– И что Тьюринг хотел на них посчитать?
Об этом Алеку также ничего известно не было.
В университете Тьюринг был на особом счету – важная, титулованная персона. Уходил и приходил когда хочет и занимался чем хотел.
– Странными вещами, особенно в последнее время, – продолжал Блок. – Выводил формулу жизненного роста… Звучит впечатляюще, – поспешил добавить он, видя недоумение Корелла. – Но все растет согласно неким моделям. Существует математическая теория, которая описывает скорость распускания цветов. Кто-то говорил мне, что Тьюринг занимался ростом пятен на шкуре леопарда.
– На шкуре леопарда… – механически повторил Леонард.
Перед глазами снова заплясали цифры из записной книжки профессора. А потом Корелл вспомнил своего учителя математики и прикрыл глаза…
К действительности его вернул телефонный звонок. На проводе был некто Франц Гринбаум – Корелл не сразу вспомнил, кто это такой. Оказалось, психоаналитик – его помощник инспектора сам разыскивал днем ранее. Имя Франца Гринбаума стояло на титульном листе тетради, в которой Тьюринг записывал свои сны. Корелл поведал доктору о причине их разговора. Тот замолчал надолго, очевидно потрясенный услышанным. И лишь когда Леонард стал проявлять признаки нетерпения, извинился и объяснил, что Алан был для него больше чем пациент.
– Мы дружили, – сообщил доктор.
– Понимаю…
Далее Гринбаум строгим, не терпящим возражения тоном – как будто полицейский собирался с ним спорить – сообщил, что работает по методике доктора Юнга. А тот, в отличие от Фрейда, рекомендовал личностное общение с пациентом.
– Не замечали ли вы за ним чего-нибудь такого, что указывало бы на намерение лишить себя жизни? – поинтересовался Корелл.
Нет, ничего такого Гринбаум не замечал. Алан Тьюринг сумел примириться с самим собой. Он нашел подход к матери. Несмотря на всю неоднозначность своей натуры, профессор не был конченым пессимистом. Хотя, конечно, доктор был вынужден о многом умалчивать. Врачебная тайна…
– Но вы ведь можете сказать мне, как долго он у вас лечился? – спросил Корелл.
– Два года.
– Вы надеялись его вылечить?
– От чего?
– От гомофилии.
– Нет, такое в мои намерения не входило.
– Это неизлечимо, вы полагаете?
– Если здесь вообще есть что лечить.
– Что вы имеете в виду? – не понял полицейский.
– Ничего особенного.
– Но я только что читал о разных научных методах…
– Вздор, – оборвал его Гринбаум.
Доктор явно не был настроен продолжать дискуссию, и Корелл был вынужден сменить тему.
Психоаналитик занервничал, стал выказывать признаки раздражения, даже презрения. Но помощник инспектора все же хотел получить от него ответы на некоторые вопросы.
– Почему вы считаете, что здесь нечего лечить? – допытывался он. – Гомофилия делает людей несчастными и способствует развращению молодежи.
– Могу я рассказать мистеру помощнику инспектора одну историю? – робко осведомился Гринбаум.
– Да… конечно, – поспешил согласиться Корелл, сбитый с толку таким поворотом.
– Некий господин, ужасный невротик, явился к своему психоаналитику и сказал: «Спасибо, доктор, что вы избавили меня от моих навязчивых идей. Но что вы можете предложить мне взамен?»
– Что вы хотите этим сказать?
– Что наши страдания и страсти – часть нас самих, и забрать их у нас – значит лишить нашу личность чего-то основополагающего. Алан был Аланом и вряд ли согласился бы лечиться от этого.
– Тем не менее он принимал женские гормоны.
– Его вынудили.
– Это причиняло ему страдания?
– А вы как думаете? Как бы вы сами чувствовали себя на его месте?
Корелл сменил тему и заговорил о тетрадях, куда Тьюринг записывал свои сны. В этом нет ничего удивительного, пояснил Гринбаум. Это он попросил Тьюринга вести дневники снов. Сновидения – ключ к самосознанию личности, сказал он. И тут Корелл, не в последнюю очередь имея в виду себя и свои ночные кошмары, спросил доктора, подлежат ли сновидения расшифровке.
– Расшифровке? – Аналитик рассмеялся. – Странное слово вы употребили… Нет, не думаю, что сны можно разгадывать, как шарады, или решать, как математические уравнения. Тем не менее они сообщают нам очень важные вещи о нас самих. Например, о наших вытесненных страхах и желаниях. Могу я кое о чем настоятельно попросить мистера помощника криминального инспектора?
– Смотря о чем, – насторожился Корелл.
– Я настоятельно не рекомендовал бы вам читать эти тетради, – сказал Гринбаум. – Они не предназначены для посторонних глаз, тем более для служителей порядка.