Они никогда не были близки, тем не менее отец молодого полицейского хорошо ему запомнился. Сама фамилия Корелл ассоциировалась у Оскара с атмосферой праздника, окружавшей его первые годы обучения в Кембридже. Джеймс Корелл был писателем, которому следовало бы податься в актеры. Душа любого общества, он, что называется, за словом в карман не лез. При этом в нем было что-то от грустного клоуна – ощущение, особенно усилившееся после его смерти. Неутомимый шутник и король вечеринок, он утрачивал весь свой блеск за пределами круга собутыльников. И походил на паяца, впадающего в отчаяние, стоит только стихнуть аплодисментам.
В полицейском участке Уилмслоу Фарли не покидало чувство, что сидевший перед ним молодой человек в известном смысле продолжает драму, сыгранную его отцом. Похоже, парень оказался далеко от кембриджских и лондонских кругов, где вращался Джеймс, за игру которого Корелл-младший заплатил высокую цену. Но отец остался – в его взгляде и жестах. Молодой полицейский будто все время прикидывал альтернативные варианты действий. И какой знакомый сарказм слышался в его голосе, когда Леонард Корелл благодарил Сомерсета за политический экскурс! Не менее знакомым было желание что-нибудь сострить в ответ. Но ведь, в отличие от отца, помощник инспектора не просто развлекался.
– Пойдем уже, – сказал Фарли. – Мне лучше.
– Думаю, мы вернемся к разговору о нем, – отозвался Сомерсет.
– Думаю, сейчас нам лучше вернуться домой и почитать что-нибудь из поэзии.
– Из чего? – не понял Сомерсет.
– Из поэзии. Это такой суггестивный метод. Используется человечеством на протяжении тысячелетий. Посмотри как-нибудь, есть книги для начинающих.
– Оставь, пожалуйста.
О письме Корелл в рапорте, разумеется, не упоминал, хотя и намекнул, что имеется много не известных следствию свидетельств. Писалось легко – быть может, от осознания того, что его работа все равно ничего не изменит. Исход вечернего заседания был предрешен, поэтому Корелл сочинял в свое удовольствие. Он представлял себе своих читателей – в их числе покойного отца или несуществующего издателя, который, ознакомившись с рукописью, конечно же, пришел в полный восторг. Леонард пускался в формальные изыски, забывая, что имеет дело с реальным, а не вымышленным фактическим материалом. И все значимые детали – мастерская на втором этаже, котелок с кипящей жижей, отравленное яблоко – превращались под его пером в кусочки пазла, который, как и в любом детективе, под конец должен был сложиться в целостную картину.
Но чем ближе к концу, тем ясней становилось, что ничего подобного не произойдет. Все непонятное и случайное так и останется таковым. Роману Леонарда Корелла суждено закончиться не здесь, не на Грин-лейн. И тогда сам творческий процесс стал ощущаться чем-то сродни онанизму. Переписывая рапорт набело, Корелл вспомнил литературные опыты своей молодости и восторженные похвалы отца: «Браво, Лео! Браво!» Но теперь эти воспоминания нельзя было назвать приятными.
Полицейский раздраженно повесил на крюк пылившуюся на столе шляпу.
В этот момент зазвонил телефон.
– Алло! – произнес в трубке женский голос.
– С кем я говорю? – спросил Корелл.
– Меня зовут Сара Этель Тьюринг. Я – мать…
Леонард машинально отнял трубку от уха. Подавил в себе импульс немедленно ее положить. Или у него не было к ней вопросов? Ведь Корелл так ни к чему и не пришел и едва ли имел шанс сделать это без посторонней помощи. Похоже, в горле матери стояли слезы. Тем не менее она говорила и говорила, как будто боялась тишины.
– Алан был создан для больших дел, по-настоящему больших, – всхлипывала она. – Я всегда это знала. Он ни о чем думать не мог, кроме как о своей работе. Даже руки забывал вымыть… Господи, почему он не мыл руки? Почему?
– Какие «большие дела» вы имеете в виду? – перебил ее Корелл.
– Ах, если б я знала… – причитала женщина. – Все это было слишком сложно для меня. Но как мать, я чувствовала дар Алана. При этом он был… как ребенок. Он расплавил часы собственного деда, представляете? А мне сказал, что дедушка, конечно, был бы рад тому, что его часы послужили науке. Он постоянно имел дело с ядовитыми веществами, по крайней мере вредными для здоровья. И я говорила ему: «Не забывай мыть руки, Алан. Ты сделаешь нас всех несчастными». Но он меня не слушал…