На Оксфорд-роуд в Манчестере они лишь обменялись короткими взглядами, но поняли друг о друге главное. И когда позже столкнулись на Браунс-лейн в Уилмслоу, остановились и поздоровались. Дэвид, который был с дочерьми, сказал что-то о погоде или домах в квартале – что-то банальное, просто для того, чтобы начать разговор. Математик же сообщил, что видел недавно двойную радугу – одна радуга внутри другой, уникальное природное явление.
Что стояло за этими словами? Их беседа представляла собой проверку почвы и крутилась вокруг главного вопроса: смогут ли они встретиться еще раз, в более интимной обстановке? Но оба оказались слишком осторожны или погружены в свое. Так или иначе, прежде чем кто-либо из них решился перейти в главному, математик удалился, погруженный в свои мысли. Дэвид не обиделся на это. Он понял, что Тьюринг из тех, кто пренебрегает светскими условностями. Теми самыми, что нередко доводили до тихой истерики самого Роуэна.
Он запомнил взгляд Алана Тьюринга – приглушенный и в то же время пронзительный. Открытый, но в глубине которого жила тайна. Должно быть, Алан смущал людей одним этим взглядом. Но Роуэна проняло любопытство. Вернувшись домой, он искал Алана Тьюринга в телефонной книге. И не потому, что собирался ему звонить. Просто хотел вдоволь натешиться мечтой о невозможной встрече.
Однако в телефонной книге его новый знакомый не значился.
Зато спустя некоторое время Дэвид услышал выступление Тьюринга по радио. Этот чудак рассуждал о мыслящих машинах. Сама идея показалась Роуэну безумной. Но что, если машины были чем-то вроде метафоры? Тьюринг рассказывал об игре между мужчиной, женщиной и машиной, где каждый участник примеряет на себя роли остальных. Боже мой, да чем была вся жизнь Дэвида Роуэна, если не спектаклем?
Что касается дискуссии по радио, она быстро ушла от понятных Дэвиду аналогий и приняла слишком научный характер. В памяти остался только голос Алана Тьюринга – сдержанный и в то же время воодушевленный, как будто нетерпеливый. Это он не давал Роуэну спать ночами, мучил его бесплодными фантазиями о так и не состоявшейся встрече. Пока не появился Клаус и все забылось.
Уже после первой ночи с новым любовником Дэвид почувствовал, что не заслужил такого счастья. Клаус был не только много моложе и красивее его. В отличие от самого Дэвида, он не стыдился их связи. Парень просто жил – наслаждался и не чувствовал за собой никакой вины. В этом было нечто правильное, но Дэвид, как ни старался, не смог заразиться от него этой самоуверенностью.
Он стыдился своей природы и мучился ожиданием справедливого наказания. Когда в первый раз все сорвалось и в полиции не дали хода его делу, он чувствовал себя непойманным вором, что нисколько не облегчало его состояния. Лишь со временем его волнение поутихло, Дэвид стал больше размышлять о своей участи и даже допускать, что такие, как он, имеют право на счастье. Он уже не боялся признаться себе, что любит Клауса больше, чем жену и детей. Лишь тогда ему полегчало, а их любовь расцвела пышным цветом.
Но сегодня – что за день! – они звонили снова. А потом этот ужасный человек позвонил ему в дверь, и Дэвид оказался достаточно глуп, чтобы проникнуться к нему симпатией. Только потому, что усмотрел в глазах полицейского нечто вроде сочувствия. На самом деле это была лицемерная полицейская вежливость; позже Дэвид сам удивился, что не понял этого сразу.
Он не ощущал ни малейшего желания бороться и не хотел ничего другого, как только покончить со всем этим как можно скорее. Все что угодно, только не выставить напоказ еще раз то, что никак не предназначалось для посторонних глаз. Только не еще одна миссис Даффи… При одной мысли об этом у Дэвида закружилась голова. А потом, как в тумане, в дверях возникла фигура дочери. Чего она хотела?
– Я хотел бы посоветовать вам… – послышался голос Корелла.
– Да, да, конечно… – бормотал Роуэн.
Он заметил, что взгляд полицейского изменился, и это смутило его. Сидевший напротив Роуэна мужчина смотрел на него почти умоляюще. Как будто ему, а не Дэвиду угрожала беда.
Когда шаги девочки стихли за дверью, Корелл посмотрел на свою руку. Синие прожилки обозначились на ней четко, словно ветвящееся русло реки. Леонард вспомнил себя на кухне родительского дома в Саутпорте, много лет тому назад. Он стоял перед матерью опустив голову и смотрел на ее коричневые туфли. «Что с папой?» – «Ничего, Леонард, ничего…» В том доме никогда ничего не случалось.
– Так на чем мы остановились? – спросил полицейский.
– Вы хотели дать мне какой-то совет, – ответил Роуэн.
Кореллу почему-то вспомнилась тетя. И девочка – он не мог избавиться от мысли о ней.