Выступать в роли лектора – последнее, чего хотелось бы Робину Ганди. Его занимали другие, куда более тревожные мысли, поэтому он решил проигнорировать последний вопрос. Но полицейский упорствовал, и тогда Ганди начал осторожно вводить его в курс дела. Он был удивлен. Молодой человек, который только что раздражал его, а потом вдруг разбудил в нем почти отеческие чувства, был наслышан даже о работе Тьюринга «О вычислимых числах» и знаком с основами логики. Все, что говорил ему Робин, он схватывал буквально на лету – так, по крайней мере, казалось со стороны.
– Идея механического мозга не свалилась к нему из ниоткуда. Можно сказать, Алан шел к ней всю жизнь… Я задаю себе вопрос: не сыграла ли здесь решающую роль его давняя любовь? Знаете вы или нет, но в семнадцать лет Алан полюбил юношу по имени Кристофер. Он вспоминал, что благословлял землю, по которой ходил его друг.
– Кристофер? – переспросил Корелл.
– Да, Кристофер Морком. Действительно одаренный молодой человек. Это под его влиянием Алан наплевал на неудачи в школе и решил податься в Кембридж. Они поступали туда вместе, но вскоре после того Кристофер умер… Вроде какая-то форма молочного туберкулеза. Можете себе представить, какой это был удар для Алана. Он ходил сам не свой… До конца так и не смог смириться со смертью Кристофера.
Ганди вздохнул.
– Он готов был заплатить какую угодно цену, лишь бы Кристофер Морком продолжал жить. И, поскольку относился с большим недоверием к россказням о бессмертии души, нашел свой способ решения проблемы. Алан написал научное сочинение. Вы, конечно, наслышаны о проблеме свободы и предопределенности? Возможна ли свобода в мире, который управляется физическими законами? Вопрос казался решенным, когда в девятисотом году открыли законы квантовой механики. Элементарные частицы в ядре движутся будто бы по собственной прихоти, не подчиняясь никаким законам. Эйнштейн – неисправимый детерминист – никак не хотел с этим смириться. Он не принимал квантовой физики, хотел, чтобы и на уровне микромира вселенная сохраняла все тот же строгий порядок, приписываемый ей его теорией относительности. Но для Алана квантовая механика стала неисчерпаемым источником вдохновения. Душа, писал он, это атомная структура в мозге, в силу своей независимости управляющая всеми остальными молекулярными образованиями человеческого тела. После смерти она покидает тело и находит себе другое пристанище. В зрелом возрасте Алан, конечно, стыдился этого сочинения. Но интерес к молекулярным структурам мозга остался и повел его дальше…
– Куда же?
– К попытке математического осмысления биологических законов. Точнее, механического. В работе «О вычислимых числах» он разграничил вычислимые и невычислимые параметры, мозга в частности. То есть выделил параметры, которые можно вычислить, следуя относительно несложному алгоритму. Алан прекрасно осознавал ограниченность своего метода, но в первую очередь его интересовали…
– Его возможности, – подсказал Корелл.
– Именно! Исчисляемые числа мы можем запросто заложить в машину, и здесь открываются головокружительные возможности. Но идея мозга как механической структуры пришла не сразу. Во время работы в Принстоне Алан скорее склонялся к интуитивной природе мышления, то есть к индуцированию мыслей извне. Но потом переменил точку зрения, и это, как мне кажется, связано с его обращением к электронике. Он понимал, как много выиграет процесс, если будет проходить со световой скоростью.
– Неужели простейший контакт между полюсами способен запустить мыслительный процесс, со всеми его нюансами и психическими сложностями? – удивился Корелл.
– Да, задумка была такая. Когда после войны Алан продумывал устройство того, что мы сегодня называем вычислительной машиной, он почти не принимал в расчет практические последствия, которые может иметь его изобретение. С самого начала он стремился к другому.
– К чему же?
– К механической имитации мышления.
– Звучит безумно.
– Это так. Но поймите одну вещь. Чем больше Алан углублялся в изучение работы мозга, тем больше убеждался в его сходстве с механизмом. Не такое уж безумное сравнение, как кажется на первый взгляд… Миллионы и миллионы нейронов… как могла бы функционировать эта махина, не имей она в своей основе логической структуры? А логика тем и характерна, что делима на отдельные модусы и представима в виде моделей, которые можно имитировать. Не исключено, что существуют и квантовомеханические аспекты, усложняющие картину. И я почти убежден, что с годами Алан придавал этой стороне все большее значение. Но в те годы он был одержим идеей мышления как чисто механического процесса… Он не делал исключения даже для того, что мы называем художественным творчеством.