– Я тоже неплохо информирован, как видите.
– Никогда в этом не сомневался.
– Я даже знаю, что Сомерсет настоятельно просил вас передать ему все бумаги, которые вы нашли в доме Тьюринга.
– Я сделал это.
– Неужели?
– Ну… это набросок и в самом деле не стоит того…
– Чего?
– Чтобы так из-за него горячиться.
– Разве? Кстати, как себя чувствует ваша тетя?
Корелл почувствовал себя окончательно выбитым из колеи.
– Тетя? – переспросил он.
– Она выздоровела?
– Но она…
«И не болела», – хотел сказать Леонард. Но вместо этого так и застыл на стуле. Чувство беспомощности буквально парализовало его. Ни с того ни с сего он заявился в квартиру к этому человеку, чтобы выпытывать у него государственные тайны, – можно ли представить себе большую глупость? Корелл был настолько ошеломлен этим внезапным прояснением, что совершенно перестал следить за поведением Пиппарда.
Между тем профессор, напуганный неожиданным известием о существовании письма, лихорадочно соображал, что ему делать дальше. Он не знал, о каком документе идет речь, но последний мог представлять собой серьезную опасность в руках игрока и авантюриста, каким теперь представлялся ему молодой полицейский.
– Спасибо, что уделили мне время. – Слова Корелла вернули Пиппарда к действительности. – Очевидно, я допустил ошибку, побеспокоив вас. Мне пора идти.
Должен ли был Пиппард его удерживать?
– Но… вы понимаете, что должны рассказать мне, кто еще знаком с содержанием того письма… – робко начал он.
– Не беспокойтесь, мы ограничили круг людей, имеющих к нему доступ, – заверил вместо ответа Корелл. – А теперь, как я уже сказал, мне пора идти.
Леонард растерянно улыбнулся. Эта спазматическая улыбка была не чем иным, как его обычной защитной реакцией в кризисных ситуациях. Но Пиппард истолковал ее по-своему.
– Вы выглядете довольным, – заметил он.
Что должен был ответить на это Леонард? Улыбка его приняла плутоватое выражение.
– У вас, случайно, не найдется зонта, одолжить мне? – спросил он.
Это была неслыханная дерзость. Он остался доволен собой. Шутка висельника, и она возымела эффект. Пиппард замялся. Воспользовавшись его замешательством, Корелл пошел к выходу.
– Желаю вам приятного вечера, – напутствовал он, открывая дверь.
Пиппард что-то пробормотал в ответ, но Леонард его уже не слышал.
Вынырнув на улицу из темноты подъезда, Корелл почувствовал облегчение. Дождь освежил его, будто смыл неприятные чувства. Леонард направился туда, где стояла трубачка. В сумерках ему слышалась ее музыка, хотя теперь она была не более чем порождением его фантазии. Девушки в синем не было на месте. Корелл смотрел на мокрый тротуар.
Глава 28
На следующее утро Леонард лежал в постели в отеле на Драммер-стрит и разглядывал узоры на желтых обоях. Лишь к обеду он нашел в себе силы встать и, оставив вещи в номере, вышел прогуляться.
День выдался погожий. Назавтра ожидалось солнечное затмение. В зловеще потемневшем небе висело похожее на дракона облако. По улицам гуляли влюбленные пары, но и это не радовало Корелла. Он чувствовал себя чужим в этой толпе и все думал о Тьюринге.
Безусловно, он дошел до конца. Все, что теперь оставалось, – повернуть обратно. Тем не менее, словно движимый некоей сторонней силой, Корелл снова отправился в архив Королевского колледжа, где еще раз перечитал «О вычислимых числах» и еще одно сочинение под названием «Логические системы, основанные на ординалах», в котором понял не так много. Кореллу нравилась атмосфера библиотечных залов. Он оборачивался на каждый робкий кашель, наслаждался шелестом страниц и запахом бумаги – и не заметил, как пришел в себя.
Оправившись, полицейский снова отдался на волю фантазии. Он представлял себе разговор Пиппарда с Россом и Хамерсли и свою последующую отставку. Потом себя – в образе бездомного алкоголика в Уилмслоу, который наваливает во дворе полицейского участка кучи пустых бутылок и другого мусора. И еще Корелл думал о смерти и об отравленном яблоке. О котелке с булькающей черной жижей и несущемся сквозь ночь поезде. На обратном пути он купил восемь бутылок «Милк-стаут», которые выпил в своем номере в отеле, после чего его беспокойство сменилось приступом жалости к самому себе. Боже, как ему было тоскливо!
Леонард не только предал свою любовь, он отвернулся от друзей. Те немногие, что у него были, постепенно исчезли из поля его зрения. Жизнь незаметно развалилась, и то, что от нее осталось, было бестолковым топтанием на месте. И когда наконец подвернулось дело, которое всерьез его заинтересовало, он ринулся в него очертя голову – и все испортил…