Тем не менее он достал небольшую дорожную сумку, уложил в нее выглаженную белую рубашку, несколько дней провисевшую в кабинете на вешалке, и томик Йейтса. После чего позвонил Клер и попросил ее забронировать билет на поезд до Кембриджа.
– Я ненадолго, – пообещал он.
Артур Мюлланд сидел в своем номере в отеле и пил из фляжки. Видел бы его сейчас Фарли! Даже алкоголь не унял дрожи в руках. Мюлланд был бледен как мел, но не сдавался. «Я был вынужден сделать это», – шептал он. Как будто избиение полицейского было самообороной или чем-то вроде справедливого возмездия. Артур пытался найти своему странному поступку оправдание.
Версию для Фарли он сочинил ночью. Мюлланд прекрасно осознавал ее слабые места. Итак, был еще один преследователь – брутального вида парень, предположительно славянин. Слишком откровенно, и не только из-за русской агрессии. Версия призвана предотвратить другие возможные обвинения.
Мюлланд исходил из того, что полицейский мертв или почти мертв. И здесь агент возлагал большие надежды на Пиппарда. Джулиус должен его выгородить. А в общем, события вчерашнего вечера уже успели поблекнуть в его памяти. Сейчас Мюлланд видел их как бы глазами стороннего наблюдателя.
Сразу после избиения он почувствовал что-то вроде облегчения, связанного как будто с избавлением от накопившейся в нем злобы. Но это было обманчивое чувство, сменившееся вскоре паническим страхом, так что у Мюлланда едва хватило смелости взглянуть на полицейского. Тому было совсем худо – вот все, что понял агент, прежде чем отвел взгляд.
Мюлланд запомнил не лицо Корелла, а свои окровавленные руки, дождь и желание убраться как можно скорее. Он долго блуждал по городу, прежде чем вернуться в отель. Потом вымылся – весь, целиком. И забылся глубоким, но коротким сном.
Что же он сделал, боже мой… Мюлланд поднялся со стула, потом снова сел. Он пил глоток за глотком – виски и воду попеременно. Подумал было позвонить Айрен, жене, заверить ее, что все хорошо, но потом решил, что не стоит. Их отношения зашли в тупик за последние годы. И Мюлланду понадобилось совершить то, что он совершил, чтобы в приступе нежности вспомнить о ней. Он подумал о сыне Билле, который только начал учиться на врача. Попробовал вызвать в памяти его лицо, но перед глазами снова встал вчерашний полицейский. Неужели он все еще лежит там? Наверное, куда ж ему деться…
Артур взял телефон и набрал номер отеля «Гамлет» на Драммер-стрит. Ответил мужчина. Мюлланд положил трубку. Нет, нет, он не может вот так сидеть здесь. Ему нужно идти… Агент поднялся, глянул в зеркало и отшатнулся. Ну и вид… Он утер пот с верхней губы, причесал редкие волосы и улыбнулся, словно пытаясь обмануть самого себя. После чего оделся и вышел за дверь.
Мюлланд направился в сторону Королевского колледжа. Пройдя несколько сотен метров, он замедлил шаг – не так быстро. Увидев на Маркет-стрит вывеску «Кафе Ридженси», заглянул внутрь – оказалось вполне приличное заведение без затей. Откуда такое в этом районе? Мюлланд вошел, взял чашку чаю и яичный сандвич. Для начала не мешало успокоиться.
Оскар Фарли пытался читать Йейтса – Йейтс был тот ландшафт, на котором неизменно успокаивался его взгляд, – однако мысли его блуждали где-то в другом направлении. Чем дольше он ехал, тем больше думал о Тьюринге. Не так много времени прошло с тех пор, как математик сидел у него в кабинете в Челтенхэме и говорил приглушенным голосом:
– Стало быть, вы мне больше не доверяете?
– Почему не доверяем? Дело всего лишь в том…
В чем? Фарли уже не помнил, что тогда ответил. Должно быть, присочинил какое-нибудь оправдание – до сих пор на душе гадко.
У них ведь с Аланом давняя общая история. Это Фарли вербовал его в Блетчли-парк. Так уж получилось, что математики и естествоиспытатели оказались более востребованы, чем лингвисты. Из Кембриджа доходили известия об Алане – молодом ученом, участнике дискуссии по проблеме определенности, который учился в Принстоне и интересовался криптологией. Что-то подсказывало Фарли, что это стоящий вариант.
Первые сомнения заронились, когда он увидел Алана Тьюринга в Блетчли. Бальный салон особняка служил и местом сборищ, и командной ставкой. Они пили, расположившись в мягких креслах. Стояла осень 1939 года, но тревога первых военных месяцев будто так и не просочилась в эти стены.
Фарли чувствовал себя счастливым. Бриджит была рядом. Их роман был в самом разгаре, но оба вели себя так, будто незнакомы друг с другом. Это была такая игра. Оскар, как всегда, взял на себя обязанность хозяина вечера – следил за тем, чтобы никто не оказался забыт или оставлен без внимания. Поэтому он сразу заметил странности в поведении Алана Тьюринга. Стоило беседе принять фривольное направление, как молодой ученый напрягался, будто не понимал, о чем речь. Он поддерживал общий смех, но не сразу – как мальчишка, который лишь делает вид, будто понимает шутки взрослых.