Аврора просидела у постели Собрана больше часа. С улицы донесся шум — семья возвращалась в дом, — и Аврора подумала, друг проснется от этого. В часы его бодрствования в доме все будто бы ускорялось. Вошел младший сын Сабины после уроков, а вслед за ним — его отец, завершивший дела надень. Аврора заслышала голоса Поля и Аньес — дети приехали из гостиницы поужинать с семьей Сабины.
Лучший друг не пошевелился, словно репетировал собственные похороны.
Дневной свет начинал меркнуть. Аврора обернулась к окну, и сережки качнулись в ушах, мелко и живенько пощекотав шею, словно отмечая важность прошедшего дня — момента, застывшего, как остановившийся маятник. Сумеречный свет отразился в блюдцах с мочой больного, которую врач Собрана по непонятной для Авроры причине оставил на подоконнике.
Вошла Селеста, неся в руках лампу с плафоном из розового матового стекла. В ее свете лицо Селесты казалось спокойным и очень гладким для женщины возрастом под семьдесят. Собран выглядел лет на десять старше супруги — высохший старик с покрытой пятнами кожей, неподвижно лежащий на кровати.
Селеста поставила лампу на стол и подошла к постели мужа.
— Ваши дети здесь, приехали вместе с Ирис, — обратилась она к баронессе, впервые признавая связь между ними именно как связь, а не повод для споров, — Еще приехал Антуан, и дом трещит по швам. Сын Сабины собрал вещи и книги, решив переехать на время к другу. Баронесса, вам лучше спуститься к остальным. Если муж мой проснется, я дам знать.
Аврора встала.
— Как он? Я не могу понять, что с ним.
— Сегодня он дважды разговаривал с нами — все спрашивал. Я ухаживала за его отцом и, вскоре после нашей свадьбы, за дядей, который, как говорят, умер слишком молодым. Так что могу сказать: эти Жодо не уходят в мир иной, пока не спросят обо всем, о чем надо.
Внизу Поль приветствовал мать сыновним поцелуем. В гостиной мест на всех не хватало, и Батист с Антуаном и Мартином стояли, облокотившись о каминную полку, не давая тем самым жару проникать в комнату. Аврора велела им подвинуться.
— Олухи, — сказала Аньес, но когда Антуан присел на пол рядом с ней, она погладила брата по голове.
— Я есть не хочу, — сказала Ирис, когда прозвенел колокольчик, возвещающий о начале ужина.
— Нет, хочешь, — попенял ей Поль.
— Да проходите же к столу, что вы сгрудились в одном месте? — велела Сабина, входя в гостиную.
— Сабина говорит, отцу уже лучше, — поведала Аньес свекрови.
— Да, точно так же думает твоя мать. — Аврора не могла двинуться с места, ошеломленная бурным весельем. Она покачала головой, когда сын протянул ей свободную руку, приглашая к столу (другой рукой он держал супругу).
— Вам не по себе, потому что вы ничего не едите, — без обиняков попенял ей Антуан; такую манеру разговора он позаимствовал у гувернера.
— Я уговорю ее поесть, — обещал Батист, — а ты скажи Сабине, чтобы начинали. Баронесса просто собирается с духом, придумывает остроумные отговорки, чтобы не садиться за стол.
Батист остался с Авророй наедине.
— На этот раз он еще не умрет, — пообещал он баронессе.
— А когда умрет, я овдовею, не получив того, что вдове причитается.
— Все знают об этом, баронесса.
— Мы всегда с ним дружили на его условиях.
Батист улыбнулся.
— Те же претензии могут предъявить и его дети. Отец всегда либо был занят сам, либо озадачивал нас. Такой вот он человек. Стоило нам явиться к нему неожиданно, он смотрел на нас так, словно мы прыгнули на него откуда-то из темноты, как дети. Собственно, детьми мы так и поступали, это была наша любимая игра, пока не умерла моя вторая старшая сестра. Как бы там ни было, отец всегда давал понять: он серьезен, как никто другой.
— Хорошо подмечено, Батист. Ваш отец становился холоднее льда, стоило мне нарушить его условия. Будто я злоупотребляла титулом и богатством. И когда бы Собран ни «заболевал», он каждый раз употреблял всю силу без остатка на то, чтобы окружить себя непроницаемой стеной тишины, за которой лелеял свою скорбь. Теперь он лелеет свои лихорадку и сон.