— Я подыскал местечко в горах, за гребнем, где воздух разряженный и прохладный — то есть нагрет как этот холм в солнечный полдень середины лета. Затем начал застраивать его, украв инструменты у ангелов-каменщиков, что возводят темную толстостенную цитадель. В той крепости хранятся копии всех книг. Я таскал к себе на склон расплавленное стекло и заливал в форму, пока не выросла стена, отгородившая будущий сад от огненных прерий. Она непрозрачна до середины, а ближе к верху становится тоньше. Свет проходит в мой сад не совершенным, искаженным, как лучи солнца — сквозь дым.
Далее я создавал почву. Не просто носил ее с земли, но создавал. Вырастил лишайник, ползучие растения. Потом стал носить воду — носил ее каждый день тысячу лет.
Да, меня раскрыли, пришли посмотреть, но Люцифер велел никому не вмешиваться в мои дела — ни помогать, ни мешать. Однако прочие ангелы были так и так заняты — сгоняли проклятые души в загоны, запирая их там, словно вино в бочке, позволяя выражать себя.
Простые растения образовали почву, и я взялся за растения посложнее. Закрыл сад на манер террариума со своим климатом и не открывал, пока почва не стала достаточно глубокой и жирной. Тогда я открыл сад, снабдив колпак воздушными отверстиями с крышками на петлях, и снова начал сажать — цветущие кустарники, ползучие растения, не позволяя им испытывать жажду. Я обустроил в саду фонтан, постоянно держа его наполненным, но вода выкипала, испарялась, будто с раскаленной сковороды. Начал собирать розы. Выжившие цветы с годами менялись. Все темнело от жара подобно тому, как темнеет верхушка лесного бука в жаркое лето.
Спустя тысячу лет я могу оставить сад открытым на более долгий срок — проходит шесть дней, а потом начинаются неприятности, если закрыть большую часть люков и растения будут дышать собственными испарениями. Сад порядочных размеров: дальнего конца, где стоит большое дерево и куда не доходит свет, не видно. Ты когда-нибудь наблюдал кольцевое затмение? Впечатление то же. Светолюбивые цветы никогда полностью не раскрываются. Приходится добавлять свету в пору, когда начинают трудиться пчелы. Все цвета насыщенные, пышные. Свет сероватый, тусклый, как холодная вода, и неспокойный, будто исходит от потока лавы. Хочется прохлады, но воздух очень теплый, вода в фонтане порою плещется со звуком, какой издает язык, которым ворочают во рту, полном слюны. Вода не сверкает, нет синего цвета — я сам принес его: графит, васильки, лаванда… все они выцветают до белого. Нет бледно-зеленого — стебли и листья роз темные; красные бутоны приобретают оттенок ближе к черному и смотрятся высушенными.
Зас умолк.
— Мне никогда не увидеть этого, — произнес Собран, — Единственного гостеприимного места в аду.
— Оно сумеречное, полное тусклого света и цветочных ароматов. — Помолчав, Зас спросил: — Так ты более не ожидаешь отправиться в ад?
Они посмотрели друг на друга. Собран зарделся.
— Если опустить это, — сказал Зас, — и если ты по-прежнему думаешь, будто из-за меня на тебе проклятие, то я и тут остаюсь твоей удачей. И злишься ты только потому, что я полностью тебе не открылся.
Перестав скрипеть зубами, Собран сказал:
— Все это время ты играл со мной.
— Нет. Но удовольствие получал.
Подойдя к дереву, Зас прижался к его шершавому стволу, и серая кора вдруг показалась Собрану частью пышного убранства ангела — так она хорошо контрастировала с бледностью перьев, драгоценными камнями, золотом, безупречной белизной кожи. И каждая из сторон контраста будто бы набрала полную силу, пробудилась безудержной свежестью, заключенной в слепой силе гигантской Волны.
— Прячась, ты причинял мне боль, — снова заговорил Зас. — Впрочем, я научился смиряться с твоими сюрпризами. Все эти годы я был так занят — бесцельно занят, — что друзей заводил очень немного, и все они казались мне хорошими. Мужчины, женщины — сознательные люди, добрые… или сдержанные. Как и я, они смирили свои аппетиты, личные устремления, будто родились с иной, благой целью улучшить мир, доказать его ценность. Встретив меня, эти люди сделали все во славу Господа. Бог есть любовь для некоторых, вроде моего друга монаха; для других, вроде Афары, — правда. А ты иной. Ты отправился на войну, обзавелся семьей, занялся виноделием, словно я в твоей жизни стал некой приправой к вкусу земного существования, солью, которой тебе не хватало, но далеко не самой главной частью. Я стал каким-то событием, календарной датой. До тебя я выбирал себе в друзья отшельников, людей, которых находил одинокими в странные часы, или же делал отшельниками тех, кого встречал. В конце концов, я сам — отшельник. Отшельник в аду. Ты для меня стал иным.