Пять слов звучат для него как приговор. Глеб вдруг меняется, преображается до неузнаваемости и на несколько секунд мне даже кажется, что я снова вижу его… Давно забытого друга. Бледный призрак из прошлого, что одаривает меня долгим, оценивающим взглядом и, отвернувшись, молча падает в кресло.
Все.
Он будто отключается. Закрывается от меня все тем же непробиваемым щитом. Снова тянется к бутылке. И мне ничего не остается, кроме как выйти из столовой.
Достаю из шкафа несколько вечерних нарядов и складываю в небольшую дорожную сумку. Туда же идут и две пары туфель, косметика, флакон духов и еще какая-то мелочь, которую я бросаю на автомате.
Собираю все свои немногочисленные пожитки и иду к выходу.
– Снежана!
Вздрагиваю, невольно вжимая голову в плечи. Не специально, но эта привычка уже давно стала частью меня. Жизнь в аду постепенно накладывает свои отпечатки. От них уже не отмыться.
– Посмотри на меня, – чуть мягче добавляет Галицын.
Поворачиваюсь и дыхание привычно застревает в горле.
– Что еще, Глеб? – шепчу едва слышно. – Меня ждет клиент… Я должна успеть к назначенному времени.
– Ты спала с ним?
– Что?
– Этот толстосум… он тебя трогал?
Меня будто выбрасывает в параллельную реальность. Стыд вперемешку со злостью бьет по щекам, обжигает. Хочется отвернуться, зажать уши руками и… хохотать. Громко, до хрипоты в горле. Пока не пройдет. Не отпустит.
– Хочешь знать, сколько и в каких позах?! Уверен, что выдержишь? Я вот не могу, Глеб, – безвольно развожу руками. – Не получается. Даже дышать. Просто жить больно. Я умираю, Галицын! Вот тут, – бью себя по груди. – Оно горит, понимаешь? Горит!
Резкий звук удара, я вскрикиваю в ожидании боли, которой почему-то нет, закрываю глаза. А в следующее мгновение я уже прижата к стене. Буквально вдавлена огромным натренированным телом Глеба. Его кулаки по обе стороны от меня упираются костяшками в стену. Белая крошка снегом оседает на зеркальный пол, следом стекают тонкие полосы крови.
Но он их не видит. Взгляд прикован к моим дрожащим губам. Ниже. К бьющейся жилке. И снова вверх. Глаза в глаза.
Наклонившись, подбирает упавшие на плечо волосы. Они прикрывают едва различимый синяк на шее, при виде которого он снова меняется в лице. Слегка касается своих отпечатков губами, движется выше к уху и шепчет:
– Я же не смогу без тебя.
Я сжимаюсь в ожидании удара, судорожно втягиваю воздух и, зажмурившись, жду продолжения.
В животе будто ледяная корка, во рту горько и сухо от жажды. Хочу отодвинуться, но я в ловушке. Ни единого шанса на спасение.
И чтобы не дрожать от близости огромного тела Галицына, не сжиматься от его темного порочного взгляда, я отворачиваюсь и, глядя в проем гостиной, пытаюсь успокоиться.
Не будет он трогать меня, не когда я фактически принадлежу другому. А все остальное я перетерплю. Рано или поздно найду выход из этого ада. Просто придется подождать. По сравнению с тем, что он уже со мной сделал все остальное не страшно. Теперь ничего не страшно, кроме смерти. Моей или Леры.
– Ты моя жизнь, Снежа, – цедит он, нависая надо мной. – Ты правда считаешь, что я могу от тебя отказаться? Сейчас? После стольких лет?! Я же люблю тебя, глупая… Люблю!
Его агрессия пугает и одновременно придает сил. Я открываю глаза и смело перехватываю взгляд своего мучителя.
– Не надо, Глеб. Не ври хотя бы себе. Это не любовь! Болезнь, зависимость… помешательство. Что угодно, но не любовь! Тебе нужна не я, а мое тело - возможность распоряжаться им, ломать… Ты радуешься, когда мне плохо. Смеешься, когда я плачу. Это не нормально!
Фразы, которые я сотни раз прокручивала в голове, представляя как однажды скажу ему в лицо, слетают с губ. Я будто снова стою перед зеркалом в день нашей свадьбы, когда уговаривала себя пойти на это ради отца. Он был совсем плох. Фирма уплывала из рук, дом заполонили кредиторы. Угрозы сыпались на нас отовсюду. И только Глеб согласился помочь. Единственный, кто встал на сторону отца…
Я тогда едва оправилась после гибели Тимура. Только-только начала приходить в себя. А потом… Случайно подслушала их разговор. Отец хвалил Галицына за верность слову.