Голос зашипел, радио потрескивало.
Селена с ужасом подняла глаза:
— Это же… о тебе. Правда?
Диана вскочила, как обожжённая, и пошла к балкону.
Открыв дверь, она выглянула вниз.
Толпа. Камеры. Крики. Вспышки.
Перед борделем стояло человек тридцать — журналисты с фотоаппаратами, репортёры с блокнотами, люди, работники ближайших лавок. Все смотрели вверх, на неё.
Она сжала перила.
Внутри бушевало:
Неужели они правда бросили меня?
Я никому больше не нужна…
Я осталась совсем одна.
Даже родные отказались — те, кто должен был быть ближе всех.
Они не поняли. Им и не надо понимать.
Кругом — только лицемеры. Нелюди. Те, кому выгодно только чужое падение.
Снизу услышались щелчки камер. Кто-то крикнул:
— Мисс Вильмер! Посмотрите сюда!
Диана вдохнула.
Плечи расправились.
Боль она схватила, сжала — и спрятала под улыбкой.
Она улыбнулась шире, чем чувствовала, — холодно, уверенно, дерзко.
И послала толпе воздушный поцелуй.
Фотографы взревели вспышками.
Диана вернулась в комнату, закрыла балкон за собой.
— Передай им, — сказала она Селене ровно, почти спокойно, — что с завтрашнего дня я приму всех. А сейчас — пусть уходят.
Селена ахнула:
— Что это значит, Диана? Неужели ты…
Диана смотрела в зеркало, снова нанося крем на шею.
— Они хотят видеть меня?
Она усмехнулась краешком губ.
— Они увидят.
Селена вылетела из комнаты.
Диана осталась одна.
И в эту тишину, густую и тяжелую, она опустила плечи.
Глаза увлажнились, но ни одна слеза не упала.
Ей было больно — от слов, от слухов, от того, что никто, ни один человек, даже не попытался спросить, почему она ушла.
Но Диана выпрямилась.
Она больше не собиралась показывать свои чувства.
Никому.
Никогда.
Если они хотят видеть в ней падшую — пусть так.
Она сама решит, кем быть.
——
Старинная католическая церковь конца XIX – начала XX века.
Высокие стены из серого камня, тяжёлые дубовые двери, витражные окна, через которые льётся глубокий, цветной свет — красный, синий, золотой.
У входа стоит массивная купель для святой воды.
Дальше — длинный проход между рядами деревянных скамеек, тёмных и отполированных руками прихожан за десятки лет.
В глубине зала — алтарь, украшенный серебряными подсвечниками, резным распятием и старым, слегка потемневшим образом Девы Марии.
Справа от алтаря — амвон, небольшая возвышенная кафедра со ступеньками и резной деревянной балюстрадой.
Отсюда обычно читают проповеди.
Старик, седой, с глубокими морщинами и усталым взглядом, но мягким выражением лица.
Он в длинной чёрной сутане, на плечах — узкая белая столá (полоска ткани).
Пальцы тонкие, но сильные, за годы посвящённые служению.
Он держит в руках чётки и слушает исповедующегося с вниманием, свойственным людям, которые видели слишком много и уже ничему не удивляются.
Мужчина стоит чуть в тени, будто не решаясь приблизиться полностью.
Высокий, худощавый, но крепко сложенный.
У него тёмные, гладко уложенные волосы и выразительные глаза необычного зелёного оттенка — холодные, глубокие, будто скрывающие в себе слишком много боли, тёмные брови, что придают взгляду тяжесть и силу. Одет он просто: тёмная рубашка, ворот слегка расстёгнут — выглядит одновременно элегантно и устало. Элиан Маркес.
Мужчина стоит напротив амвона, чуть опустив голову.
Священник смотрит на него спокойно, приглашая говорить.
Он делает шаг вперёд и, сложив руки, обращается:
— Отец… прости меня за дерзость, но я пришёл за ответом.
Священник слегка кивнул:
— Говори, сын мой. Дом Господа открыт для всех, кто ищет свет.
Мужчина тяжело вздохнул, будто впервые за долгое время собираясь сказать правду:
— Я жил не по правилам этого мира…
Когда-то я пришёл в круг людей, где всё решали богатство, власть и тщеславие.
Я стал таким же, как они — жестоким, холодным, слепым.
Потом я полюбил. Любовь была сильной… но грешной.
Я совершил убийство, чтобы спасти её от дьявола, от гибели. Я верил, что когда избавлю её от той опасности, она примет меня. Но она… отвернулась. Прогнала. Теперь я изгой. Грешник. Моё сердце умерло, отец. Душа будто ушла под землю. Я устал от боли, что ест меня изнутри.
Скажите…
Есть ли у меня шанс начать новую жизнь? Чистую. Непорочную.
Я готов отказаться от всего: от денег, от женщин, от любви… от прошлого.