Мужчина шумно выдохнул. В его взгляде появился голод, но и робость — как у человека, который столкнулся с чем-то слишком прекрасным для своих грязных мыслей.
Диана взяла его ладони, будто успокаивая, и направила их выше — туда, где ткань ещё прикрывала её грудь. Он дрогнул от этого прикосновения.
Но прежде чем он успел сделать что-либо ещё, Диана подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза — холодно, отчуждённо, будто оценивая его самого, а не позволяя оценивать себя. Она встала к нему спиной, он расстегнул шлейку молнии на её платье, и она сняла его и повернулась к нему оголенная лишь в кружевных белых чулках. Он положил свои ладони на её нежные упругие груди и сжал их.
– охохо..
Диана взяла его за галстук и повела в кровать.
В эту ночь Диана чувствовала, что в ней умерла прежняя девушка — та, что росла под шелками, в дорогих комнатах, под чужими правилами и чужими мечтами. Та, которую учили быть послушной, чистой, благопристойной; которую наряжали, словно нарядную куклу; которую вели к алтарю не ради счастья, а ради выгоды.
Теперь та Диана — чужая дочь, чужая невеста — больше не существовала.
Мир, что так тщательно лепил её образ, бросил её на камни без колебаний. Её лишили голоса, фамилии, будущего. Тех, кто должен был защитить, не оказалось рядом. Они бежали прочь, будто избавлялись от грязного следа на мраморном полу.
А когда она вышла в красный полумрак комнаты, всё ещё в свадебном платье, и встретила взгляд первого мужчины — тяжёлый, жадный, прожигающий, — она поняла, что делает это не из слабости.И не из отчаяния. В ней говорил внутренний крик. Гордая рана. Месть.
Общество хотело назвать её падшей? Пусть.
Оно боялось грязного мира? Она войдёт туда сама — и поднимет голову выше всех.
Оно ожидало слёз, просьб, унижения? Она не даст ни слова, ни вздоха.
Она не умоляла и не оправдывалась.
Вместо того чтобы исчезнуть, она решила выжить.
Вопреки всему. На зло всем. Своим путём.
В борделе не было лжи — в отличие от домов люстр и зеркал. Здесь никто не прятал жадность под улыбкой, похоть под хорошими манерами, жестокость под белыми перчатками. Здесь всё было грязно, но честно. И в этой честности Диана внезапно почувствовала странное утешение.
Когда она стояла перед мужчиной и медленно спускала лямку платья, её движения не были движениями сломленной женщины. Она двигалась, как королева, сбрасывающая корону, чтобы надеть другую — страшнее, опаснее, неподвластную никому.
Её взгляд был холоден. Её жесты — размеренны.
Её тишина заставляла мужчину нервничать больше, чем любой смех или плач.
Она не принадлежала ему.
Она управляла им.
Её мир рушился — но она сама выбирала, на чём будет стоять среди обломков.
Это не было падением.
Это становилось её перерождением — грязным, болезненным, жестоким, но её собственным.
И в этой комнате, под красным светом, Диана впервые почувствовала не стыд, а власть.
Власть над собой. Над своей судьбой. Над той женщиной, которой она решит стать.
——
Мужчина вылетел из комнаты так стремительно, будто его вытолкнула невидимая сила. Лицо его горело, глаза блестели, рот растянулся в безумной улыбке. Он кричал, оглядываясь на каждого встречного:
— Это… это нечто! Слышите?! Я готов душу дьяволу продать, лишь бы пережить это ещё раз!
Его вопли эхом разлетелись по узкому коридору и вырвались наружу, туда, где у входа уже толпились десятки мужчин. Крики понеслись дальше, на улицу, перемешиваясь с гулом ночного города. Люди оборачивались, шептались, кто-то хохотал, кто-то крестился, кто-то бежал на звук, будто услышал нечто запретное.
У дверей борделя начали собираться новые мужчины — и местные, и приезжие, и те, кто пришёл из любопытства, и те, кто давно искал повод переступить эту грань. Их лица были возбуждены, растеряны, напряжены, будто каждый из них стоял на пороге чего-то судьбоносного.
Марес, привыкший ко всякому, поднял брови. Даже он не ожидал такого эффекта.
Внутри, в узком коридоре, мужчины сгрудились так тесно, что едва могли дышать. Они нервно переминались с ноги на ногу, сжимали шляпы, мяли перчатки, теребили воротники. Визгливые разговоры то вспыхивали, то гасли.
— Это что, правда она? — прошептал один.
— Та самая?
— Говорят, красавица неописуемая…
— Да какая красавица! Это же Вильмер! Та самая!
— Ты видел того, что сейчас выбежал? Он едва на ногах стоит!
— Значит, не зря пришли… Не зря…