Диана стояла у зеркала, всё ещё держа ладонь на щеке, где был красный след от пощёчины.
Она медленно обернулась.
— Это ты как можешь?
Голос её был сломан, но твёрд.
— Я не люблю его. Он не любит меня. Ты слышала, что он сказал?!
Элоиза вскинула руки.
— Я тоже не любила твоего отца! И он меня не любил!
Голос сорвался.
— Мы полюбили друг друга со временем, под одной крышей! Так бывает, Диана! Люди смиряются… а потом привыкают… и это тоже любовь!
Она перекрестилась.
— О Боже, помилуй нас…
Она вышла, хлопнув дверью.
По коридору ещё долго слышался её быстрый, нервный шаг.
Когда дверь захлопнулась, тишина опустилась на комнату, как тяжёлая ткань.
Диана стояла одна.
В свадебном платье, которое теперь казалось ей костюмом чужой женщины.
С фатой, сползшей набок.
С щекой, пылающей болью и унижением.
И внутри неё бушевал шторм.
Обида.
Резкая, горькая.
Не за пощёчину — за то, что ни один человек в её доме не спросил: «Что чувствуешь ты?»
Страх.
Но не перед Рубеном.
Перед будущим, где её жизнь принадлежит не ей.
Стыд.
Из-за того, что вся деревня, весь город узнает, что свадьбы не было.
Из-за слов Рубена, которые уже начинают разноситься.
Гнев.
Жгучий, разрастающийся.
На мать.
На семью.
На традиции.
На саму себя.
Разочарование.
Потому что история с Рубеном оказалась не любовью…
а её собственной иллюзией.
Пустоту.
Такую глубокую, что казалось — если она сделает шаг, то провалится внутрь себя.
И среди всего этого —
как тонкая трещина на стекле —
появилось осознание свободы.
Страшной.
Резкой.
Но настоящей.
Она больше никому ничего не должна.
Это чувство росло медленно, опасно.
Как пламя, нашедшее кислород.
Диана посмотрела на себя в зеркало — и впервые в жизни увидела там не девочку, которой управляют, а женщину, которая стоит на грани собственного пути.
Её сердце било:
Что дальше?
Куда идти?
Кто ты теперь?
На эти вопросы в доме Вильмеров никто не даст ей ответ.
Диана вышла из комнаты уже другим человеком.
В руках — два чемодана. Те самые, которые должны были отправиться в дом Рубена после свадьбы, наполненные: её платьями, шляпками, маленькими коробочками с украшениями, и надеждами, которые теперь умерли.
Она тихо-тихо спустилась по лестнице. Внизу слышались голоса:
— Это всё её вина!
— Вы не так воспитали её!
— Свадьбу ещё можно спасти!
— Где она?! Где эта девчонка?!
Так много голосов.
Так много разногласий.
Никто не спрашивал, что чувствует она.
Диана прошла мимо распахнутых дверей, словно тень, и покинула дом.
На улице было жарко, солнце падало прямо на лицо, свечи расплавленного дня стекали по небу.
У ворот уже ждала машина — та самая, что должна была отвезти её в церковь. Водитель, не понимая происходящего, галантно открыл дверь. И тут
— Диана?! — раздался крик.
Кейти выбежала с крыльца, держась за подол своего лёгкого платья.
— Диана, куда ты?!
Диана не ответила. Она даже не повернула голову.
Она просто села в машину и тихо сказала водителю:
— Поезжай.
Двигатель завёлся.
Колёса взметнули пыль.
Диана смотрела вперёд, сжимая чемодан так, будто он был её единственным якорем.
Машина тронулась и исчезла за поворотом.
Через несколько секунд на крыльцо вышла Элоиза — взбешённая, разгорячённая, с покрасневшими глазами. Следом шла бабушка Мария-Луиза, тяжело дыша.
— Кейт! Где она?! Где Диана?! — рявкнула Элоиза.
Кейти беспомощно развела руками:
— Она… она уехала.
Слова повисли в воздухе, как удар гонга.
Слуги бросились к воротам, пытаясь остановить машину Дианы, но было поздно:
машина давно скрылась за городскими холмами.
И в этот момент вся семья поняла:
Произошло не просто бегство.
Произошёл разлом.
Трещина, которая больше никогда не затянется.
Глава 2.
Диана сидела в машине, наблюдая, как мимо проплывают улицы небольшого городка. Каждый прохожий был погружён в свои заботы, в свою маленькую жизнь. Она невольно гадала, кто из них счастлив, кто несчастен, кто живёт честно, а кто — лишь делает вид.
Машина свернула на боковую улочку. Над низкими домами висела вывеска, выкрашенная выцветшей красной краской: «Дом Красной Луны». Здесь улица выглядела иначе — темнее, грязнее. Люди сидели прямо на крыльцах, курили, громко смеялись, кто-то ругался, кто-то целовался. Взгляды — оценивающие, ленивые, часто наглые.