— А вы сами не пробовали их искать?
— Зачем? — Моран пожал плечами. — Мне они нужны для совершенно определенной цели. Видите ли, Николай Иванович, буду с вами совершенно откровенен. Я… Э… Я преступник. Можно назвать это и так. Я наворотил дел в Истинном Мире. Понимаете? Не со зла. Если бы у вас были такие возможности, как у меня, вы бы еще и не такого натворили…
— Какого? — спросил Николай Иванович.
— Я творец, — сказал Моран. — Я творил. И в результате оставил там кучу всяких вещей. Когда я создавал все эти вещи, я искренне полагал, что совершаю добрые поступки. Я ведь не злодей, каким кое-кто меня считает. Я совершенно нормальный. Люблю жизнь, женщин, вино, фаршированную индейку. Как вы или вот она, — он кивнул на Юдифь, которая еще больше съежилась на своем стуле. — Как любое нормальное существо.
— Это я уже понял, — сказал Николай Иванович.
Щенок пришел и вцепился зубами в тапок Морана. Моран принялся трясти ногой. Щенок, рыча, висел на тапке. Моран смотрел на него с обожанием, Николай Иванович — с легким раздражением. А Юдифь вообще глядела в пустоту и тонкими нервными пальцами обнимала себя за плечи.
— Приписывать мне злостные намерения по меньшей мере глупо, — продолжал Моран. — Намерения у меня всегда были наилучшие. Просто я чересчур могущественный. Самый одаренный из Мастеров. Вот так и вышло. А они меня выгнали. Изгнали то есть насовсем. И пока в Истинном Мире действуют мои артефакты, никто не пустит меня назад.
Он встал, волоча ногу с рычащим щенком, подошел к столу, отобрал у Николая Ивановича чай и залпом допил. Николай Иванович смотрел на него, подняв голову.
— Те, кто живет в Истинном Мире, не в состоянии уничтожать мои дары, — продолжал Моран, возвращая Николаю Ивановичу пустую чашку. — На это способны только люди из вашего мира. Петербуржцы по преимуществу, хотя кое-кто, по-моему, был приезжий. И чем моложе клиент, тем больше у него способностей к здоровому деструкту. Авденаго наверняка был одним из лучших.
— Я оставлю вам номер моего телефона, — сказал Николай Иванович. — Пожалуйста, не потеряйте. Если Миша найдется… или если что-нибудь случится необычное… или просто вам понадобится моя помощь… Звоните в любое время.
— А вдруг вас дома не окажется? — недоверчиво спросил Моран, но визитку взял.
— А вы ночью звоните, — предложил Николай Иванович. — Ночью я точно дома.
— Всегда?
— Да.
— Что, и к любовнице не ходите? — подозрительно прищурился Моран.
— Любовница сама ко мне приходит. А потом уходит.
— Ловко же вы устроились! — восхитился Моран. — Хорошо, Николай Иванович, вы меня убедили: вы достойны моего уважения. Я буду вам звонить. И вы, сделайте одолжение, тоже мне позванивайте время от времени. Станем дружить по телефону.
— Человек так устроен, что серое небо его угнетает, — разглагольствовал Моревиль. — Ему хотя бы изредка нужно видеть над головой синее. И вроде как до облаков тоже рукой не дотянуться — я к тому, что они высоко, за макушку не цепляют, — а все-таки кажется, будто оно давит. Я над этой загадкой уже давно раздумываю. Для чего нам синенькое? Чем синее лучше серого? Вопрос!
Евтихий почти не слушал его. Ему ясно виделось теперь, что вся мудрость Моревиля — ложная, напускная. У таких людей, как Моревиль, всегда припасена пара-другая мыслей, очень простых, совершенно незатейливых. Замусоленные, пережеванные на все лады, мысли эти постепенно утрачивали свое изначальное обличье, их простота терялась под наслоениями бессмысленных слов, и они приобретали обличье глубокой истины. Непознаваемой и мрачной, словно бездна.