Надо бы сделать шаг к огромной двустворчатой двери, испещренной защитными письменами, но ноги будто приросли к асфальту. Можно мне остаться на улице и притвориться, будто предстоящий судебный процесс – лишь плод чьего-то воспаленного воображения?
– Саша, не отставай, – поторопила меня Ольга – жена папиного лучшего друга. Эта статная русоволосая женщина тридцати девяти лет всегда выглядела королевой на фоне моей матери. Ольга владела салоном красоты, в то время как мама пятнадцать лет мела улицы Вельграда. Налицо вселенская несправедливость, по вине которой сегодня я лишусь родителей на ближайшие два десятилетия.
Николай Ольховский – муж Ольги – с раннего детства и до этих страшных минут оставался надежной поддержкой как для папы, так и для всей нашей семьи. Он не гнушался дружить с отцом, пусть и делал это тайно – положение не позволяло пятнать кристально-чистую репутацию сомнительными связями. С такими, как мы, богатые люди не дружат открыто. Даже не так. Богатые люди презирают таких, как мы. Многолетняя дружба отца и Николая стала странным исключением из правила. После ареста родителей он забрал меня к себе, подняв многочисленные связи, выделил комнату и даже договорился с директором школы, чтобы мое отсутствие вдруг перестали замечать.
Волей-неволей мне пришлось последовать за четой Ольховских к дверям суда. Каждый следующий шаг давался труднее предыдущего, будто под ноги вдруг рассыпали битое стекло вместо опадающей листвы.
Я уже говорила, как ненавижу Вельград? Нет? Так вот, если бы в моих силах было уничтожить этот город, от него не осталось бы камня на камне. На сказочном острове – обители магии – не нашлось места для тех, кто ею не наделен. Я и мои родители именно такие – второй сорт, низшее сословие. Нас презирает Вельград, а мы ненавидим его.
Зал судебного заседания оказался полон журналистов. Еще бы! Какое резонансное дело: задержаны мятежники, выступившие против князя! Я смотрела на них исподлобья, борясь с приступами тошноты. Веселым улыбкам и сальным шуточкам не было места в этом помещении. Их работа – облить помоями людей, которых уже через несколько минут запихнут в клетку посреди зала. Железные прутья, по которым то и дело пробегала неясная рябь, притягивали мой взгляд. Они казались средневековым пыточным инструментом – настолько устрашающе выглядели.
Неужели всем этим охотникам за сенсациями плевать, что через десять минут начнется процесс над людьми, всего лишь осмелившимися напомнить о себе и о том, что немощные, как нас называют маги, – полноправные жители Вельграда?
Судья – пожилая тучная женщина с красным лицом и ракушкой из седоватых волос – объявила о начале слушанья. Ее визгливый голос набатом прозвучал в голове. Конвоиры ввели родителей и еще троих мужчин, лица которых оказались мне незнакомы.
Я встретилась взглядом с отцом и почувствовала, как защипало глаза. Он держался молодцом. Всё та же горделивая осанка и легкая ухмылка, чуть тронувшая губы. Переведя взгляд на маму, я почувствовала, как слезы мгновенно прочертили извилистые дорожки к подбородку. Она сломалась. Моя стойкая мамочка сдалась. Вид ее сгорбленной худенькой фигурки рвал сердце на куски. Под глазами мамы залегли огромные тени. Наверное, она много плакала. За месяц, прошедший с того страшного вечера, когда к нам домой ворвался запыхавшийся Николай и сообщил, что родителей арестовали, не было и ночи, чтобы я заснула без слез на глазах. Привычная жизнь рушилась, и мы уже ничего не могли с этим поделать.
Заседание проходило будто в тумане и напоминало цирковое представление. Я знала, каким будет приговор, как и все присутствующие в этом зале. Немощных, участвовавших в акциях протеста, никогда не оправдывали. Не для того князь Вяземский установил свою диктатуру, чтобы спускать челяди с рук их попытки высказаться.
– …признать виновными согласно статье семьдесят два Уголовного кодекса Вельграда и назначить наказание в виде пятнадцати лет лишения свободы с отбыванием его в отдельных камерах городской тюрьмы Вельграда. Приговор вступает в силу с момента его оглашения и обжалованию не подлежит, – мое ускользающее сознание выхватило лишь конец речи судьи, и мир поплыл перед глазами.
Надежда умирает последней. Она билась в агонии весь последний месяц, отчаянно цепляясь за жизнь. Приговор убил это чувство. Навсегда.
Мне оставалось лишь с невыносимой болью наблюдать, как конвоиры грубо уводили родителей из зала. Запах отчаяния витал в воздухе, отдаваясь жжением в легких. Мама плакала навзрыд, папа лишь пустил скупую слезу, которую тут же остервенело стер ладонью. Моя семья… Моя опора… Моё всё… Политические игры, которых не понять никому из простых жителей Вельграда, затянули в свой круговорот слишком много судеб и принесли невероятное количество боли.