Парень улыбнулся мне и направился в сторону рассасывающейся толпы. Я свободно вздохнула. Полицейский может сколько угодно называть вымышленные имя и фамилию, зеркальник соединит его с кем-то абсолютно неожиданным. Да простит меня Мария Громова, если она, конечно, существует и имеет зеркальник.
Я достигла дома Ольховских за полчаса. Выбраться из Центрального округа оказалось возможно только пешком. Ни автобусы, ни такси не ходили. Виной тому был кровавый митинг.
Всё это время я прилагала титанические усилия, чтобы не разрыдаться на глазах у прохожих. Иногда быстро стирала мокрые дорожки на щеках и продолжала движение как ни в чем не бывало. За мной могли наблюдать откуда угодно.
Нажав на кнопку звонка, я прислонилась лбом к прохладному металлу ворот. Вскоре во дворе послышались шаги, и передо мной предстала домработница Ольховских – Нина. Эта немощная женщина сорока лет в идеально отглаженной униформе всегда лучилась дружелюбием и добротой. Когда родителей арестовали, и Николай привел меня в свой дом, она отнеслась ко мне с материнской заботой.
– Здравствуйте, Саша. Проходите, – Нина вежливо улыбнулась и посторонилась.
Несмотря на нашу разницу в возрасте, она обращалась ко мне исключительно на «вы». Это казалось странным и в шестнадцать лет, и в двадцать.
– Марат дома? – спросила я, когда женщина закрыла калитку.
– Да. Он в гостиной.
Поблагодарив Нину, я стремительно направилась к дому. Здесь можно дать волю слезам. Ни один из членов Сопротивления уже не сможет увидеть меня в этом защищенном месте.
Я пересекла холл и тихонько прошмыгнула в гостиную. Марат смотрел телевизор, беззаботно развалившись на диване. Он обернулся на звук шагов и застыл. Другу понадобилось две-три секунды, чтобы выйти из оцепенения и вскочить на ноги.
– Что с тобой? – исступленно спросил Марат.
– Артур погиб.
– Вайднер?
Сил для ответа уже не нашлось. В следующий миг я упала в объятия Ольховского, сотрясаясь от слез. Он, не отпуская меня, опустился на колени.
Слишком яркий образ волка, вонзившего клыки в горло Артура, не покидал меня. Можно успокоить себя тысячей безликих фраз, отрицающих мою вину в его смерти, но все они лживы, как предвыборные обещания. Моя жизнь в обмен на жизнь Артура. Равноценно ли? Чем я лучше него?
Не знаю, долго ли плакала в объятиях Марата. Он что-то говорил. Наверное, пытался успокоить. Я не нуждалась в утешениях. Главное, что друг мог дать мне, – это спасение от горького одиночества.
В конце концов он насильно усадил меня на диван и направился к большому глобусу у камина. Я знала, что хранит там семья Ольховских. Марат открыл его и достал бутылку дорогущего коньяка.
– Пей, – приказал он, откупорив ее и протянув мне.
Я послушно сделала несколько глотков и скривилась, когда коллекционный напиток обжег горло. Его древесные нотки и приятное тепло успокаивали.
– А теперь рассказывай, – велел друг.
Я бы и рада вывалить на него все страхи, сожаления и предчувствия, но контракт с Багровым, пропади он пропадом, накрепко зашил мне рот. Всё, что оставалось, – давясь слезами горечи, рассказать о последних мгновениях жизни Артура.
Ни один мускул на лице Марата не выдал ни удивления, ни грусти. Он выслушал меня абсолютно спокойно, будто смерть Вайднера была чем-то вроде талантливо срежиссированной театральной постановки.
– Жалко Артура. Всю молодость отдал «Вязи», за нее и умер, – протянул друг, принимая из моих рук бутылку. Он сделал несколько глотков и отдал ее обратно.
– На его месте мог быть и Денис. Вайднеру просто фатально не повезло, – тихонько пробормотала я и пришла в ужас от собственных слов.
Мое бедное сердце пропускало удар, стоило представить друга с располосованным горлом в луже собственной крови.
– Страшно представить, что было бы с тобой, загрызи эта тварь Каирова, – проворчал Марат, будто прочитав мои мысли.
– Я бы умерла, наверное, – призналась я и вновь сделала несколько глотков, только бы отогнать навязчивый образ мертвого тела Дениса.
На лице Ольховского проступило искреннее любопытство.