Он назвал её на «ты». Впервые. Просто, без церемоний. От этого у неё перехватило дыхание.
— Я… да, пожалуй.
— Я знаю одно место неподалёку. Без пафоса. Съедим?
Это было не предложение. Это была констатация факта. Приказ, замаскированный под приглашение. И она, к своему удивлению, не захотела отказываться.
Место оказалось маленькой семейной таверной в соседнем посёлке. Никаких телят трюфелей, только простые, но невероятно вкусные блюда. Они сидели за деревянным столом, и Орлов заказал красного вина.
— Я не знала, что вы спускаетесь с олимпа до таких… земных заведений, — заметила Вероника, с наслаждением пробуя запечённого карпа.
— Олимп — скучное место, — отпил он вина. Его поза расслабилась. — Здесь я когда-то начинал. С маленького цеха. Пахло совсем не олимпом.
Он рассказывал. О первых провалах, о борьбе, о том, как ночевал на складе, чтобы сэкономить на отеле. Он был другим. Не властным магнатом, а человеком. Уставшим, прошедшим через огонь и воду. Она слушала, зачарованная, и понимала, что это доверие дороже любой похвалы.
— А ты? — он внезапно спросил, перебивая самого себя. — Откуда эта… безрассудная храбрость?
Вероника опустила глаза, вращая бокал за ножку.
— Когда тебе в восемнадцать лет говорят, что твоя мама неизлечимо больна, а потом ты видишь, как врачи годами бьются, чтобы подарить ей лишний месяц, понимаешь две вещи. Во-первых, чудеса случаются только благодаря упрямству. А во-вторых, черный юмор — единственный способ не сойти с ума. Она… смеялась до самого конца. Над своими прогнозами, над болезнью. Научила и меня.
Она боялась поднять глаза, боялась увидеть жалость. Но когда посмотрела, то увидела в его взгляде не жалость, а понимание. Глубокое, мужское, молчаливое понимание.
— Она была сильной женщиной, — тихо сказал он.
— Да. И, наверное, поэтому я не выношу, когда сильные люди притворяются слабыми. Или наоборот.
Он протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми. Это был не порыв. Это было осознанное действие.
— Сегодня ты была сильнее всех, — его голос прозвучал низко, только для неё. — И я это ценю.
Они молча смотрели друг на друга при свете керосиновой лампы. Вся игра, все маски остались где-то там, в городе. Здесь же были только они двое — уставший воин и его дерзкая, ранимая соратница.
Когда они вышли из таверны, уже стемнело. Он не отпустил её руку, пока они шли к машине. И когда он открыл ей дверь, его пальцы на мгновение коснулись её талии. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по телу пробежали мурашки.
Обратная дорога прошла в тишине. Но это была не неловкая тишина. Это была тишина наполненности. Когда он остановил машину у её дома, она не сразу двинулась выходить.
— Спасибо, — сказала она. — За ужин. И за… доверие.
Орлов повернулся к ней. В свете уличного фонаря его лицо казалось высеченным из камня.
— Это не доверие, Вероника, — его голос приобрёл прежнюю, властную ноту, но теперь в ней слышалась иная интонация. — Это предупреждение. Я начинаю привыкать к твоему присутствию. А это опасно. Для нас обоих.
Он наклонился к ней. Она замерла, ожидая поцелуя, но он лишь провёл большим пальцем по её нижней губе, смахнув несуществшую крошку.
— Спокойной ночи.
Она вышла из машины, не в силах вымолвить ни слова. Сердце стучало где-то в горле. Она понимала, что только что пересекла некую невидимую черту. И отступать было уже поздно. Игра началась по-настоящему. И ставки стали максимально высокими.
Глава 7: Хрупкое перемирие и объявление войны
Неделя после ужина в таверне прошла в странном, звенящем напряжении. Офис «Орлов Групп» превратился в поле для новой, невысказанной игры. Вероника ловила на себе взгляд Орлова — тяжёлый, пристальный, изучающий — но стоило ей повернуться, он уже был поглощён документами или разговором по телефону. Он не делал никаких попыток возобновить личный контакт, но его присутствие ощущалось физически, как изменение атмосферного давления перед грозой.
Он стал уделять больше внимания её работе. Требовал отчёты не по электронной почте, а лично. Задавал вопросы, вникал в мельчайшие детали её медиа-планов. Его критика была жёсткой, но всегда конструктивной. Это уже была не проверка на прочность, а… обучение. Странная, суровое наставничество, в которой не было ни одобрения, ни мягкости, только безжалостная шлифовка.