Сердце у Вероники упало куда-то в ботинки. Они следили за ней.
— Это что? Шантаж? — её голос дрогнул от ярости.
— Боже упаси! — Аркадий Семёнович сделал круглые глаза. — Это… превентивная мера. Меня, как старшего товарища, беспокоит ваша репутация. Такие намёки, если их опубликуют, могут серьёзно навредить и вам, и компании. Александр Викторович, я уверен, будет недоволен.
Он произнёс это имя с особым ударением. Это был ультиматум. «Уйди сама, пока не стало поздно».
— Я ценю вашу заботу, — сказала Вероника, вставая. Её ноги были ватными, но она выпрямила спину. — Но моя личная жизнь — это моё личное дело. А что касается репутации компании, то я думаю, её подрывают не гипотетические сплетни, а реальные утечки информации акционерам.
Она видела, как его лицо вытянулось. Он не ожидал такой реакции.
— Я просто предупреждаю…
— Предупреждение принято к сведению, — она кивнула и вышла из кабинета, не дав ему договорить.
Вернувшись к себе, она закрыла дверь и прислонилась к ней, пытаясь отдышаться. Паника подкатывала к горлу. Они знали. Они всё знали. Или почти всё.
Она не могла позвонить Орлову — он был на важнейших переговорах. Она была одна. Совершенно одна.
Весь день она провела в состоянии повышенной бдительности. Каждый звонок, каждый шаг за спиной заставлял её вздрагивать. Она чувствовала себя загнанным зверем.
Вечером, когда офис опустел, она сидела за своим столом, уставившись в одну точку. Она не могла ехать к нему — за ней, наверняка, следили. Она не могла поехать домой — её там тоже ждали.
Дверь в её кабинет тихо открылась. В проёме стоял Орлов. Он выглядел смертельно уставшим. Тёмные круги под глазами, лицо осунулось.
— Аркадий показал тебе фотографии? — сразу спросил он, без предисловий.
Она лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
Он вошёл, закрыл дверь на ключ и подошёл к ней. Он не стал её обнимать. Он просто опустился на колени перед её креслом, взял её холодные руки в свои и прижал их к своему лбу.
— Прости, — прошептал он. Его голос был полон отчаяния. — Прости, что втянул тебя в это. Прости, что не могу защитить.
Этот жест — этот могущественный мужчина на коленях перед ней — растрогал её больше, чем любые слова. Слёзы, которые она сдерживала весь день, хлынули из её глаз.
— Они всё знают, — простонала она.
— Нет. Они подозревают. У них нет доказательств. Фотография у подъезда — это ничего. Ты могла быть там у кого угодно, — он поднял на неё глаза. В них горел знакомый огонь. Огонь борьбы. — Но они наносят удар по тебе, потому что знают — это ранит меня.
— Что мы будем делать? — спросила она, вытирая слёзы.
— Мы будем драться, — твёрдо сказал он, поднимаясь. Его усталость куда-то исчезла, сменившись холодной решимостью. — Но правила изменились. Они первыми перешли на личность. Значит, и мы можем.
Он подошёл к окну, глядя на вечерний город.
— Алёна не святая. У неё есть свои скелеты в шкафу. Очень большие и очень грязные. Я собирал на неё досье все эти годы. Думал, никогда не пригодится. Оказалось, зря.
— Ты хочешь начать грязную войну в прессе? — с ужасом спросила Вероника.
— Нет. Я не хочу войны. Я хочу мира. Но иногда единственный путь к миру — это продемонстрировать такую силу, что противник сам отступит. — Он повернулся к ней. — Я даю тебе выбор. Мы можем остановиться. Прямо сейчас. Ты уйдёшь из компании, мы прекратим все отношения. И ты будешь в безопасности.
Он смотрел на неё, и в его взгляде не было надежды. Была лишь готовность принять любой её ответ.
Вероника встала. Она подошла к нему, встала на цыпочки и поцеловала его. Это был не страстный поцелуй, а медленный, нежный, полный обещания.
— Я уже сказала. Я не уйду. Ни за двойную цену. Если это война — значит, война. Но мы будем воевать вместе.
Он прижал её к себе так сильно, что она почувствовала его бьющееся сердце. Оно стучало так же часто, как её собственное.
— Хорошо, — прошептал он ей в волосы. — Тогда завтра всё начнётся. А сегодня… сегодня мы идём ко мне. Через чёрный ход. Я уже дал указания службе безопасности.
Эта ночь была другой. Не страстной, а скорее… обречённой. Они любили друг друга с отчаянной нежностью, как будто это могла быть их последняя ночь. Каждое прикосновение было прощанием и обещанием одновременно.