— Папа, всё, что пишут в газетах — ложь. Грязная и корыстная. Но то, что между мной и Александром есть отношения… это правда.
Иван Сергеевич побледнел. Он откинулся на спинку стула, как будто получил физический удар.
— Ясно, — прошептал он. — Значит, это правда. Моя дочь… и человек, который старше её на двадцать лет. Её начальник.
— Папа, послушай… — начала она, но он резко поднял руку.
— Молчи! — его голос прозвучал с непривычной суровостью. Он смотрел на Орлова. — И вы… что вы можете сказать в своё оправдание? Какими словами вы объясните то, что воспользовались положением, властью, чтобы…
— Я ничем не воспользовался, — спокойно, но твёрдо перебил его Орлов. Его взгляд был прямым и открытым. — Ваша дочь — самый блестящий профессионал, которого я встречал. Она спасла мою компанию, когда это не мог сделать никто другой. Да, я её начальник. Но наши личные отношения начались ПОСЛЕ того, как её работа была сделана. И начались по взаимному желанию. Я не совращал её. Я полюбил её. А она — меня.
В кафе повисла тишина. Даже аспирант отца замер, боясь пошевелиться.
Иван Сергеевич смотрел на Орлова, и в его глазах шла борьба. Он видел перед собой не карикатурного злодея из бульварной прессы, а умного, мощного мужчину, который смотрел на него без страха и без лжи.
— Любовь, — с горькой усмешкой произнёс он. — Удобное слово для человека вашего положения. А что будет, когда эта «любовь» пройдёт? Когда вы бросите её, как бросили других? Кто защитит её тогда?
— Я защищу её, — не моргнув глазом, ответил Орлов. — Всегда. Даже если наши отношения закончатся. Я даю вам своё слово. Но они не закончатся.
— Слово бизнесмена, — усмехнулся Иван Сергеевич.
— Слово мужчины, — поправил Орлов. — Которое для меня так же важно, как и для вас.
Он сделал паузу и добавил, глядя прямо в глаза отцу Вероники:
— Я понимаю ваш гнев. И вашу тревогу. Если бы у меня была дочь, и мужчина вдвое старше её появился в её жизни, я бы, наверное, пришёл к нему с охотничьим ружьём. Но я прошу вас. Посмотрите не на меня. Посмотрите на свою дочь. Она счастлива? Напугана? Унижена?
Все трое посмотрели на Веронику. Она сидела с прямой спиной, её глаза блестели.
— Я не напугана, папа. И не унижена. Мне… трудно. Очень трудно. Но я там, где хочу быть. С человеком, с которым хочу быть.
Иван Сергеевич долго смотрел на дочь. Он видел в её глазах не инфантильную влюблённость, а силу, решимость и… да, счастье. Пусть и сложное, выстраданное.
Он тяжело вздохнул и отхлебнул из своего стакана с чаем, который уже давно остыл.
— Ладно, — сказал он наконец. — Я… я не одобряю. Мне не нравится эта ситуация. Но ты взрослый человек, Вероника. И ты всегда сама принимала решения. Даже самые дурацкие, — он слабо улыбнулся, и в его глазах появилась знакомая ей доброта. — Но если он, — он кивнул в сторону Орлова, — причинит тебе боль, знай: у меня до сих пор хранится то самое ружьё. И я помню, как с ним обращаться.
Орлов не смутился. Напротив, уголки его губ дрогнули.
— Это справедливо, Иван Сергеевич. Я приму любые ваши условия.
Отец снова посмотрел на него, и теперь в его взгляде было уже не осуждение, а тяжёлое, выстраданное принятие.
— Условие одно. Вы позаботитесь о ней. О её безопасности. Я читал, что творится. Обещайте мне.
— Обещаю, — без колебаний сказал Орлов. — Моя жизнь — за её жизнь.
Эти слова, произнесённые тихо, но твёрдо, повисли в воздухе. В них не было пафоса. Была простая, железная правда.
На прощание Иван Сергеевич обнял дочь — крепко, по-отцовски — и пожал руку Орлову. Рукопожатие было сильным, мужским. Это было не согласие, но перемирие. Признание противника, достойного уважения.
Когда они вышли из кафе, Вероника чувствовала себя опустошённой, но невероятно лёгкой.
— Я не думала, что он… примет это, — сказала она, когда они сели в машину.
— Он не принял, — поправил Орлов, глядя в окно. — Он принял тебя. Твоё право на ошибку. Или на счастье. Это многое значит.
Он взял её руку и сжал её. Это был простой жест, но в нём была вся их общая боль, вся борьба и вся надежда.
Вечером того же дня на защищённый телефон Вероники пришло сообщение от отца: «Дочка. Он тебе не пара. Он слишком сложный и слишком опасный. Но… он смотрит на тебя так, как я смотрел на твою мать. Береги себя. И его, кажется, тоже надо беречь. Папа».
Она показала сообщение Орлову. Он прочёл его, и на его лице появилось странное, почти незнакомое выражение — растроганность.