Он схватил её за плечи. — Я не могу смотреть, как они тебя унижают! — прорычал он, и в его голосе впервые зазвучала неподдельная, животная боль.
— А я не могу позволить тебе решать все мои проблемы! — она вырвалась из его хватки. — Я прошла через ад пресс-конференций и проверок не для того, чтобы теперь прятаться за твоей спиной! Если мы партнёры, то будь партнёром, а не опекуном!
Их спор длился до глубокой ночи. Это была самая жестокая ссора за всё время их отношений. Они бросали друг в друга обвинения, больные и точные. Он говорил о её безрассудстве, она — о его жажде контроля. Они ранили друг друга, потому что боялись. Он — потерять её. Она — потерять себя в нём.
Под утро они замолкли, измождённые, сидя в разных углах огромной гостиной. Между ними лежала пропасть непонимания.
Вероника первая нарушила тишину. Её голос был хриплым от слёз и крика.
— Ты знаешь,что самое страшное? Что она может быть права. Не в том, что я — аферистка. А в том, что наша разница… она не в возрасте. А в опыте. Ты привык всё покупать и всё контролировать. А я привыкла выживать. И сейчас твой инстинкт — купить мне безопасность. А мой — выжить, доказав свою правоту. Мы говорим на разных языках.
Орлов поднял на неё глаза. Они были красными от бессонницы.
— И какой же выход?— спросил он устало.
— Выход — найти переводчика, — она слабо улыбнулась. — Ты доверяешь моему профессионализму?
— Безусловно.
— Тогда доверься мне и в этом. Дай моим адвокатам вести дело. Не вмешивайся. Обещай мне.
Он долго смотрел на неё. И видел не испуганную девушку, а ту самую Веронику, которая когда-то влетела в его кабинет с кофе и объявила о своём плане спасения.
— Хорошо,— сдавленно сказал он. — Обещаю. Но если они перейдут черту…
— Тогда мы ударим вместе, — закончила она. — Но по нашему выбору. И по нашим правилам.
Он подошёл к ней, опустился на колени перед диваном, на котором она сидела, и положил голову ей на колени. Этот жест полной капитуляции и доверия тронул её больше, чем любые слова.
— Прости,— прошептал он. — Я просто… я так боюсь тебя потерять.
— Я знаю,— она запустила пальцы в его волосы. — Я тоже. Но иногда, чтобы не потерять, нужно отпустить.
На следующий день Вероника с новой силой погрузилась в борьбу. Она встречалась с адвокатами, собирала документы, готовила иск о клевете. Орлов сдержал слово. Он наблюдал со стороны, его челюсть была сжата от напряжения, но он не делал ни одного звонка, не предпринимал ни одного шага.
И произошло удивительное. Лишившись его гиперопеки, Вероника расцвела. Она вела себя на допросах с холодным, яростным достоинством, которое заставляло даже самого язвительного следователя смягчаться. Она не просила пощады. Она требовала справедливости.
А вечерами они зализывали раны. Говорили. Учились слушать друг друга. Эта атака Алёны, направленная на то, чтобы их разлучить, парадоксальным образом, сделала их связь глубже. Они прошли через гнев и боль и вышли на новый уровень — уровень настоящего партнёрства, где уважение к силе друг друга было важнее желания защитить.
Как-то раз, просматривая документы, Вероника нашла старую фотографию. Молодой Орлов, лет тридцати, на стройке своего первого завода. Он был в каске, заляпанный грязью, и улыбался такой же яростной, бесшабашной улыбкой, которая сейчас была у неё.
Она показала ему фото.
— Смотри,— улыбнулась она. — Мы с тобой не так уж и отличаемся. Ты тоже когда-то был дерзким метеоритом.
Он посмотрел на фото, потом на неё.
— Да,— согласился он. — Просто я уже забыл, каково это — быть им. Спасибо, что напомнила.
И в этот момент она поняла, что они выиграют. Не потому, что он — могущественный Орлов. А потому, что они — команда. И против этого у Алёны не было оружия.
Глава 18: Публичная капитуляция
Дело о «завышенном гонораре» медленно, но верно начало разваливаться. Адвокаты Вероники, вооружённые кипами документов, отчётами о росте капитализации и показаниями независимых экспертов, выстроили несокрушимую оборону. Прокуратура, не ожидавшая такого яростного и грамотного отпора, начала сдавать позиции. Слухи о том, что дело сфабриковано, поползли по коридорам власти.