Кульминация наступила, когда та самая журналистка, указывая на сложный хроматограф, спросила: «И вы уверены, что это оборудование не даёт сбоев?»
Вероника, вместо того чтобы дать слово инженеру, повернулась к камере. Её лицо стало серьёзным.
— Абсолютной уверенности не может быть ни в чём. Ни в одном приборе в мире. Так же, как нет её в статьях, которые пишут люди. Есть вероятность. И есть процедуры, которые эту вероятность сводят к минимуму. Мы не просим вас верить нам на слово. Мы показываем вам эти процедуры. Риск был. Мы его признали. Сейчас мы показываем, как мы этим риском управляем. Это и есть правда. Не идеальная, не приглаженная, а живая.
В наблюдательной комнате воцарилась тишина. Орлов смотрел на неё, и что-то в нём перевернулось. Это была не пиар-щица, отрабатывающая свой гонорар. Это была женщина, которая искренне верила в то, что делала. Которая горела своей работой. И этот огонь был заразителен.
Трансляция закончилась через два часа. Когда камеры выключились, в лаборатории наступила мертвая тишина, а затем её нарушили редкие, но искренние аплодисменты сотрудников. Блогер, неловко потупившись, подошёл к Веронике и пробормотал: «Ну… было убедительно».
Она лишь кивнула, чувствуя, как с неё сходит адреналин, и её накрывает волна истощения. Она сделала это.
Первым, кого она увидела, выйдя из лаборатории, был Орлов. Он ждал её в коридоре, прислонившись к стене. Его руки были скрещены на груди, но на его обычно непроницаемом лице читалось странное, непривычное выражение — что-то среднее между одобрением и глубокой задумчивостью.
— Ну что, Александр Викторович? — её голос дрогнул от усталости. — Готовите мне блюдо или… орден?
Он не ответил сразу. Он подошёл к ней, медленно, сокращая расстояние. Они стояли в пустом, стерильном коридоре, залитом светом люминесцентных ламп.
— Вы, — начал он, и его голос был низким и немного хриплым, — самый безумный, безрассудный и раздражающий человек из всех, кого я встречал.
Вероника замерла, ожидая продолжения.
— И, — он сделал ещё шаг, и теперь они были совсем близко. Он был выше её на голову, и ей пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — … и самый блестящий.
Его рука поднялась, и он, не касаясь её лица, провёл пальцами по воздуху у её виска, смахивая воображаемую прядь волос. Этот жест был настолько нежным, настолько не характерным для него, что у Вероники перехватило дыхание.
— Вы выиграли не битву, Колесникова. Вы выиграли кампанию, — прошептал он. Его глаза тёмные, пронзительные, изучали её лицо, задерживаясь на губах. — Акции взлетели на пятнадцать процентов за последние два часа.
Она не могла вымолвить ни слова. Вся её острота, вся дерзость куда-то испарились, оставив лишь дрожь в коленях и оглушительный стук сердца в ушах. Она видела в его взгляде не просто оценку партнёра. Она видела голод. Тот же голод, который клокотал и в ней.
— Теперь, — его голос приобрёл прежние, властные нотки, но в них теперь чувствовалась иная угроза. Личная. — Идите и отдохните. Приказы больше не обсуждаются.
— А если я… ослушаюсь? — выдохнула она, находя в себе силы для последней искры неповиновения.
Его губы тронула та самая, редкая, волчья улыбка.
— Тогда я буду вынужден принять меры. Лично.
Он развернулся и ушёл по коридору, его шаги гулко отдавались в пустоте. Вероника осталась стоять, прислонившись к прохладной стене. Она провела рукой по лицу, как бы проверяя, реально ли только что произошедшее.
Глава 6: Игра в кошки-мышки на нейтральной территории
Триумф после прямой трансляции был оглушительным, но Веронику он не радовал. По крайне мере, не так, как должен был. Каждое утро она приходила в офис «Орлов Групп» — ей выделили постоянный кабинет, соседний с орловским, — и чувствовала себя школьницей, ждущей вызова к директору. Только директор был на двадцать лет старше, чертовски привлекателен в своей суровой власти и с тех пор в коридоре вёл себя так, словно ничего не произошло.
Тот момент в стерильном коридоре, его взгляд, его слова… казались сном. Он снова стал ледяным айсбергом, отдающим короткие, деловые распоряжения. Кашемировая шаль, аккуратно сложенная, лежала у неё дома на стуле. Она не решалась её носить. Это было бы капитуляцией.
«Он просто отблагодарил тебя, как благодарит породистого пса за хорошо выполненную команду», — твердила она себе, с яростью стуча по клавиатуре, составляя отчёт о медийной активности. Но образ его глаз, тёмных и голодных, не выходил из головы.