Мэйсон ощущала себя так, словно присутствовала на собственных похоронах. Только то были вовсе не ее похороны. То, что говорилось здесь, не имело никакого отношения к ней настоящей. Она была всего лишь вымыслом – плодом буйного воображения Ричарда.
Речь оратора была встречена овацией. Зал аплодировал стоя.
Когда аплодисменты стихли, Мэйсон и Ричард присоединились к потоку людей, вытекавших из музыкального салона в зал для приемов. Проходя мимо критика Морреля, они заметили, что он беседует с двумя журналистами, которые тоже присутствовали в галерее Фальконе в тот первый день, когда Мэйсон превратилась в Эми.
– Да, я действительно вначале не увидел очевидных достоинств работ Колдуэлл, – объяснял своим собеседникам Моррель. – Но потом я вернулся и присмотрелся к ним внимательнее. И тогда я увидел их истинную ценность. Я одним из первых поддержал ее работы.
Мэйсон уставилась на него, не веря своим глазам.
Лугини направлялся к ним сквозь толпу. Его то и дело останавливали, каждый стремился пожать ему руку, переброситься с ним парой слов. Но Лугини, не обращая ни на кого внимания, шел прямо к Ричарду. Его лицо, хранившее столь искреннее, столь любезное выражение во время выступления, сейчас перекосилось от гнева.
– Я выполнил свою часть сделки, – сказал он Ричарду тихим голосом. – И с сегодняшнего дня я не желаю иметь с вами никаких дел, как и с той чудовищной чушью, что вы впихнули мне в глотку. Надеюсь, вы будете гореть в аду за то, что заставили меня сделать.
Лугини повернулся и быстрым шагом вышел из зала. Он локтями распихивал толпу и даже ударил по руке кого-то, кто пытался задержать его за плечо.
Наблюдая за тем, как Лугини покидал место своего позора, униженный, осознающий себя преступником, Мэйсон задумчиво проговорила:
– В его речи не было ни слова правды.
– Может, и не было. Но нам важно то, что он сказал.
Мэйсон повернулась к Ричарду лицом:
– Что ты сделал, чтобы заставить его так себя скомпрометировать? Только не говори мне, что ты знаешь его тайны.
– Этому человеку действительно есть что скрывать. Я бы не стал тратить время на жалость к нему.
– Ты его шантажировал?
– Я не стал бы называть это шантажом. Я просто предложил ему обмен. Мое молчание о его приключениях с весьма и весьма юной особой в обмен на сегодняшнюю речь.
У Мэйсон свело живот.
– Ричард, это дурно.
– Что дурно? Немного надавить на грязного старикашку – это дурно? Просто подумай, что мы сегодня сделали для наследия Мэйсон Колдуэлл.
– Я – Мэйсон Колдуэлл.
– Конечно. – Он наклонился и чмокнул ее в щеку. Прижавшись губами к ее уху, он добавил: – Только не говори об этом так громко. Тебе придется привыкать к тому, что это тема закрытая. Не говори больше этих слов. Даже наедине со мной.
Он сказал это по-доброму, но Мэйсон чувствовала себя так, словно ее ударили по лицу.
Ричард отвлекся, заметив кого-то в дальнем углу.
– Меня зовет Хэнк. Пойду узнаю, чего он хочет. Ты останешься ждать меня здесь?
Мэйсон смотрела Ричарду вслед. Она чувствовала себя отвергнутой, брошенной и никому не нужной.
– Эми, как славно встретиться вновь, – услышала она за спиной.
Мэйсон повернулась и увидела Эмму.
– О, здравствуйте.
Эмма сияла:
– Ну, разве он не душка?
– Лугини?
– Господи, конечно, нет. Наш Ричард. Только мы двое в этом зале знаем, кто на самом деле написал эту историческую пламенную речь.
Мэйсон почувствовала, как прилила кровь к лицу. Она совсем не радовалась напоминанию о том, что только что произошло. Больше всего ей хотелось, чтобы Эмма ушла.
Но Эмма, казалось, ничего не замечала.
– Надо отдать ему должное. Он сумел взять быка за рога. Всякий раз, когда я склонна его недооценить, он доказывает, что прав он, а не я. Но, подумать только, сам Лугини!
Вот это действительно удачный ход!
– Я не понимаю, о чем вы говорите, – едко заметила Мэйсон.
Эмма от души рассмеялась.
– Моя дорогая, передо мной вам незачем притворяться, Я знаю, что Ричард дергал Лугини за нитки, словно кукловод марионетку. – Эмма замолчала и пристально посмотрела на Мэйсон, словно впервые заметив ее дискомфорт. – Но возможно, скромную девушку из Бостона шокировала моя откровенность?
Она намеренно уколола Мэйсон, и Мэйсон это отлично поняла.
– Я думаю, что должна сказать вам, ваша светлость, что я определенно решила не продавать вам картины моей сестры, – в отместку заявила Мэйсон.
Эмма лишь улыбнулась:
– О, не стоит из-за этого переживать, моя дорогая. Вам в чем себя винить. Я отказалась от этой идеи несколько недель назад. Я достаточно хорошо знаю Ричарда, чтобы пытаться встать у него на пути. Не сомневаться в том, что он землю перевернет, лишь бы картины достались Хэнку. В любом случае мне повезло и у меня теперь есть моя собственная картина Колдуэлл.
Мэйсон похолодела.
– О чем вы говорите?
– Я нашла независимого торговца, который намерен продать мне самые лучшие работы Колдуэлл из всех, что вы видели.
– Но это невозможно!
– Почему невозможно? Ваша сестра жила и работала тут пять лет. Естественно, картин у нее больше, чем те восемнадцать, что видели все.
– Это подделка.
– Уверяю вас, никаких подделок. Когда вы увидите ту работу, о которой я говорю, сомнений у вас не возникнет.