...Прибывающие бывшие господа фашисты уже не хотят быть господами. Они хотят быть жертвами и это затягивает! Жертва и жертвенность для них стали синонимами. Они хотят чувствовать себя жертвами на алтаре истории, а в крови у них только помыслы о всеобщем счастье, постигшем человечестве после ухода недоразумения по имени Гитлер. Им кажется, что если они выжили, значит они оказались правы, когда бросили своего фюрера на растерзание и способствовали всеобщей победе над неудавшимся художником. Им нравиться, когда им напоминают о том, кем они были и кем они стали: благополучные, выжившие и сытые — они хотят, чтобы их мучили воспоминаниями. Это своего рода — мазохизм. Чувствуете, как смешно звучит: «Сеньор оберштурмфюрер!» А им не смешно — им приятно, когда (конечно, если не паскуда-журналист) кто-то вспоминает об их заслугах. Они цитируют наизусть Гете и Шиллера, книги которых сжигали на кострах. Они искренне верят в то, что кому-нибудь надо было бы очистить землю от евреев и высшей несправедливостью считают возникновение государства Израиль. Пусть проиграли, пусть побеждены, пусть в изгнании, но — Израиль?!
А я им и не возражал. Не нравится Израиль — пожалуйста, мне все равно — мне там не жить — там арабы близко, а они меня раздражают тем, что им можно иметь сорок жен, а мне только сорок любовниц (жены обходятся дешевле), а это — обидно! К сорок пятому году у меня уже была такая картотека на фрицев, что будущие дивиденды меня вполне устраивали. Тем более, что бизнес с приездом немцев на их новую родину, стал еще более успешным: статьи расходов резко сократились, а доходные статьи стали расти не по дням, а по часам. Дело в том, что за информацию я уже не платил — они сами совершенно бесплатно друг про друга такое рассказывали, чтобы представить своих соплеменников совершенными нацистскими демонами, что я только диву давался. Например: прихожу в дом на авенида де-Майо к сеньору Хуану Марии Эстебану (бывшему фон Мейеру) и предлагаю ему несколько историй из его недавней прошлой службы в пражском гестапо. Все красиво оформлено, с фотографиями повешенных, личными подписями и приказами, а также копией решения военного трибунала о его розыске. Сеньор Эстебан пугается, а я, чтобы завтра проснуться здоровым, заверяю его, что некие бывшие единомышленники хотят его смерти. Я отдаю ему все эти документы, но вижу как работают его мозги: он отходит от первого испуга и перестает видеть во мне шантажиста. Он лихорадочно пытается понять: кто из его знакомых хочет создать ему проблемы. Он рассказывает многое из того, чего нет в моих досье на этих людей. Он топит своих, а я ухожу его другом, который не хочет ему зла. Я не боюсь, что он расскажет им про меня — он уже слишком много рассказал мне о них. Лично мне эти люди не нужны — я не вершу правосудие и меньше всего похож на судью. Но они нужны английской и американской разведкам, а мне нужны их безделушки, которые я выставлю на аукцион. Вернее, это они сами в счет взноса в благотворительный фонд, выставят их на мой аукцион. А я на эти деньги куплю очередную партию товара, выручку от которой вложу в предвыборную кампанию какого-нибудь парламентария, ну, скажем, в той же Австрии (то есть, куплю себе немного политики), проверну пару серьезных операций, а потом продам все это по сходной цене какой-нибудь разведке. Все ведь в жизни зависит от обстоятельств этой самой жизни!
Все мои мысли по поводу скорого моего визита в Аргентину сейчас, в пятьдесят пятом году, связаны не только с тем, что Моник наконец-то выдала обещанную информацию по «коллекционеру», у которого есть, вывезенные из Голландии, эскизы Рембрандта к «Ночному дозору». Я собираюсь посетить бывшие владения еще и потому что хочу пообщаться кое с кем по поводу проблем в Германии. Активность русских как-то спала и надо подкинуть им работы, а то они там, на Лубянке, совсем заснули после ухода Берии. Я ведь уезжая из Аргентины в пятидесятом (когда понял, что всему когда-нибудь приходит конец) в Нидерланды, купил пару гостиниц в самом центре Буэнос-Айреса на дорогой пешеходной улице Флорида через подставную фирму в Швейцарии, так что это вроде инспекции — как там мои гостиницы? Мне надо разбудить КГБ и заставить нервничать их нового резидента в Буэнос-Айресе.
А почему это в разведке так мало женщин? Я все-таки больше всего люблю работать с женщинами. Работать надо только с женщинами, потому что мужчины грубы, глупы и завистливы. Работать надо с женщинами, потому что кроме пользы ты испытываешь еще и удовольствие, а бывают случаи, что и удовлетворение. Если женщина с тобой спит, если она уверена, что ты ее любишь, если она считает тебя своим любовником (а многим дамам этого уже достаточно, чтобы перестать что-либо понимать вообще), щедрым на свой член и кошелек — она эту тайну будет хранить вечно и никогда тебя не продаст. Главное правило в этих играх: никогда не злите женщину! Когда она вам надоест, сделайте так, чтобы она вас бросила, тогда она всегда будет вас жалеть и любить, как бывшего любовника. А в этой категории взаимоотношений еще больше преимуществ, чем в прежней: не надо тратить физических сил (только финансовые) на ее надоевшие прелести. Женщине надо давать все, что она хочет и тогда, когда она хочет — после этого она будет делать то, что хотите вы. Хочешь — она будет шпионить, хочешь — будет предавать, хочешь (только из любви к тебе) — она будет спать с десятью самыми грязными мужиками на свете сразу. Сначала вы приручаете женщину, а потом вы ее используете, потому что она — жертва по своей натуре и это ей нравиться. Но никогда не переоценивайте своих возможностей и, упаси вас Господь, недооценивать ее способностей. Один неверный шаг — она ваш враг, а это залог и гарантия вашей гибели. Агрессивнее женщин, хитрее, злопамятней и извращеннее только гиены. А так, это самое жестокое, но прекрасное животное на свете. Нацисты — дети по сравнению с женщиной! Потому что они поступали глупо, тупо и прямолинейно. Если бы Гитлер был женщиной, а в СС и гестапо руководили тоже женщины — никто не справился бы с ними. Новые амазонки превратили бы в концлагерь для мужчин весь мир. Их бы не интересовало: евреи, китайцы, французы или славяне. Они оставляли бы в живых только самых сильных и способных к детопроизводству особей мужского пола. Господь хранил и этого не случилось.