Какой смысл, подумал он, жить весь бесконечный день в одиночестве? Каким бы ты ни был мудрым и ловким, но вечность — это навсегда. Возможно, будь у него больше времени, он поискал бы кого-нибудь другого, чтобы разделить с ним бессмертие; кого-то, кто больше походил на его идеал. Впрочем, скоро он выйдет на перекресток и сможет делать то, чего раньше не мог. Он получит власть над эволюцией, и в его силах будет подправить Сету профиль, сделать построй нее бедра. Он глянул сверху на юношу.
— Ты быстро учишься, — заметил он.
Парнишка улыбнулся, не отрывая от него губ.
— Давай, давай, — сказал Оуэн и во всю длину вошел ему в глотку. Тот сначала поперхнулся, но, прирожденный любовник, не отступил и не сдался. — Бог ты мой, — воскликнул Оуэн, — ты очень целеустремленный, ты знаешь это?
Он снова ласково погладил лицо Сета. Слишком низкие скулы, слишком курносый нос. А волосы слишком обычные, их придется изменить полностью. Может быть, сделать ему черные локоны до плеч, как на портретах у Боттичелли? Или, наоборот, превратить в блондина с выгоревшей на солнце челкой, падающей на глаза? Сейчас не время об этом думать. Он решит позже. Потом, когда исчезнут все «до» и «после».
Он почувствовал знакомую дрожь.
— Хватит, — ласково сказал он. — Я не хочу сейчас доходить до конца.
Если мальчишка его и слышал, то никак не отреагировал. Глаза Сета были закрыты, и он предавался своему занятию с таким рвением, что на губах пенилась слюна.
«Мой член поднимается из пены, как Венера», — подумал Будденбаум.
Мысль его позабавила, и, пока он мысленно смеялся над своей остротой, мальчик едва не довершил дело.
— Нет! — крикнул Оуэн, с силой вырвал член изо рта Сета и сильно, до боли, ущипнул мальчика.
На миг он подумал, что проиграл. Он застонал, скорчился, закрыв глаза, чтобы не видеть соблазнительного зрелища Сета, стоявшего перед ним на коленях. Ущипнул его еще сильнее и мало-помалу успокоился.
— Все, — выдохнул он.
— Я думал, ты хочешь.
Глаза у Сета были открыты, молния штанов расстегнута.
— У меня сейчас нет времени восстанавливать силы, — сказал Оуэн. — Бог ты мой, нельзя было позволять тебе даже начинать…
— Ты первый меня поцеловал, — почти с обидой ответил Сет.
— Меа culpa* (* Моя вина (лат.)), — сказал Оуэн и поднял руки, шутливо прося прощения. — Больше не буду.
Сет понуро опустил голову.
— Никакого «больше» не будет, так? — проговорил он.
— Сет…
— Не надо лгать, — сказал юноша, застегивая брюки. — Я не дурак.
— Нет конечно, — ответил Оуэн. — Поднимайся, пожалуйста.
Сет выпрямился, вытер ладонью губы и подбородок.
— Конечно, ты не дурак, потому я говорю тебе все как есть. Я доверил тебе тайну, о которой до сих пор не рассказывал ни единой живой душе.
— Почему?
— Если честно, сам не знаю. Наверное, потому что ты ну жен мне больше, чем я думал.
— Надолго ли?
— Не дави на меня, Сет. Не все зависит от нас. Прежде чем взять тебя с собой, я должен быть уверен, что не потеряю все, ради чего жил.
— А такое может быть?
— Я сказал: не дави на меня. Сет понурился.
— И вот этого тоже не надо. Посмотри мне в глаза. — Медленно Сет снова поднял голову. В глазах у него стояли слезы.
— Я не могу брать на себя ответственность за тебя, мой мальчик. Ты понимаешь?
Сет кивнул.
— Я не знаю, что случится со мной завтра, — продолжал Будденбаум — Не знаю. Были люди намного умнее меня, но их смело… просто смело, и все тут… потому что они начали этот танец, не умея танцевать. — Он дернул плечом и вздохнул. — Я не знаю, люблю ли я тебя, Сет, но я не хочу использовать тебя и бросить. Я никогда не простил бы себе этого.
С другой стороны, — он взял юношу за подбородок, — похоже, наши судьбы переплелись.
Сет хотел что-то ответить, но Оуэн прикрыл его рот ладонью:
— Ни слова больше.
— Я и не собирался.
— Собирался.
— Я не о том.
— А о чем?
— Я хотел сказать, что там оркестр. Послушай.
Он был прав. Через разбитое стекло доносились отдаленные звуки труб и барабанов.