Над собакой уже стоял водитель — молодой парень, на вид младше Наташи. Его лицо пряталось в тени, пальцы рук суматошно комкали друг друга.
— Что ты смотришь! — в бешенстве закричала Наташа. — Убей его! Не видишь, как пес мучается?! Ну!
Она почувствовала, что парень смотрит на нее с ужасом. Похоже, ему еще никогда не доводилось никого сбивать на дороге. Возможно, он и не виноват, — всем была известна страсть Дика гоняться за машинами, но сейчас Наташа просто не способна была учитывать подобные оправдания.
— Я? Н-нет…я… — растерянно забормотал парень и замотал головой, точно отмахиваясь от невидимых мух. Он опустился на корточки рядом с Диком, и в свет фар вплыло его подергивающееся лицо с полуоткрытым ртом. — Е… да что ж… откуда он выскочил..? я… у меня тормоза… бляха… я ж…
— Дик… — всхлипнула Наташа и с трудом повернула голову — шея не гнулась, точно распухла, — огляделась, почти ослепнув от слез (камень, что угодно — как же ему больно! господи, замолчи, Дик, замолчи, умирай же).
— Ни хрена себе! — громко сказали сзади полуиспуганно-полужалостливо-полувосторженно. — Бедная псина! Да это ж тетки Вички собака! Ты что сделал, козел?!
Парень снова начал сбивчиво что-то бормотать про тормоза. Наташа отвернулась и медленно побрела прочь в муторном угаре, спотыкаясь и пошатываясь. Крик сзади начал стихать, а потом резко прекратился, и в воздухе повисла страшная звенящая тишина (слава богу, умер; бедный Дик, я бы не смогла поднять руку на Дика).
С трудом поднявшись по лестнице, она, вместо того чтобы открыть дверь своим ключом, ударила в нее ногой и устало прижалась щекой к теплой кожаной обивке. В коридоре послышались шаги, глазок вспыхнул желтым огоньком, скрежетнул замок, и дверь подалась внутрь, являя на свет недовольное лицо Паши.
— Ну, что на этот раз? — ворчливо спросил он, отступая, чтобы дать ей войти. Наташа ввалилась в квартиру и зло захлопнула за собой дверь. — Елки, ты глянь на себя — все размазалось! Ты чего ревешь?!
Бросив сумку, Наташа прошла в ванную и включила воду на полную мощь.
— Дика машина сбила, — донесся ее голос сквозь шум и хлюпанье. Паша нахмурился и потер подбородок.
— Блин! Что — совсем?
— Да. Паш, сходи, скажи Виктории Семеновне. Я не могу.
— Ладно, — она услышала шарканье обуви, потом хлопок входной двери, и выключила воду. Вытерла лицо полотенцем, сильно нажимая и растирая кожу до красноты, точно вместе с водой можно было стереть с себя, все, что только что пришлось увидеть, и повернулась к зеркалу, к своему отражению с покрасневшими глазами и носом, распухшим уж вовсе неприлично.
Перестань. Это была собака. Всего лишь собака. Не человек, не ты, никто. Собака.
Страшно.
Переодевшись, она пошла на кухню. Тихо, пусто, на столе крошки, нож, испачканный в масле, — наверное, Пашка делал бутерброд. Наташа выглянула в окно, но в темноте за платанами ничего не было видно, только слабый свет — машина еще не уехала. Она включила радио и, поворачивая ручку громкости, заметила, что пальцы у нее мелко дрожат.
Когда муж вернулся, Наташа, склонив голову, сидела на табуретке возле мусорного ведра и чистила картошку, соскребая шелуху с такой яростью, точно снимала скальп с заклятого врага. Ведро было полным полно, но Наташа продолжала бросать туда очистки, не обращая внимания на то, что они скатываются с горки мусора и падают на пол.
— Ну что? — громко спросила она, не поднимая головы. Шлеп! — упала на пол еще одна картофельная ленточка.
— Ну что — плачет, понятное дело. Пошла на дорогу забирать его, — сказал Паша из коридора и зашуршал тапочками к кухне. — Бедный пес! Я ей тысячу раз говорил… Эй, ты что творишь?!
Наташа вздернула голову и холодно посмотрела на мужа.
— А что я творю?
— Ты куда чистишь?!
— В ведро, которое ты так хорошо выбросил четыре дня назад!
Пашка по-старушечьи поджал губы со слегка смущенным видом.
— Ну, забыл. Ну, а почему ты сегодня не выкинула?
— Потому что я сказала это сделать ТЕБЕ! Не так уж это и сложно — выбросить мусор! Не требует ни физических, ни интеллектуальных, ни материальных затрат, правда?! Но ты уже даже этого не можешь сделать!
— Говорю же, забыл! Чего ты психуешь?! Выброшу я!
— Конечно! — Наташа кивнула и швырнула очищенную картофелину в раковину. Паша резко шагнул к ней.
— Слушай, в чем дело?!
— Ни в чем. Иди, иди, Паша, устал, наверное, за день. Иди, давай, чего встал?! Надоело, я не хочу с тобой ругаться, — Наташа махнула ножом в воздухе с каким-то безнадежным отчаянием. — Я вообще ничего не хочу с тобой делать.
Муж резко повернулся и ушел в комнату, а Наташа снова начала чистить картошку, с трудом сдерживая злые слезы. Она не понимала, что происходит — чем дальше, тем хуже. Жизнь теперь напоминала ей крутую обледенелую горку, на которой она споткнулась и теперь неумолимо скользит — вниз, вниз, и остановиться уже нет никакой возможности. А что внизу — об этом страшно даже подумать. Наташа сердито шмыгнула носом. Ей было жалко Дика, жалко себя, жалко мать, жалко отца, которого она никогда не видела, и ей хотелось, чтобы Паша, который этого не понимает, провалился ко всем чертям. Может, она и несправедлива к нему, но сейчас ей до этого не было дела.
Она думала об этом, пока ворошила картошку на сковородке, пока резала салат, пока они ужинали — молча — говорил только телевизор, пока мыла посуду, пока расстилала постель — пока катилась по привычной накатанной кольцевой дороге. Думала и в постели, когда они с Пашей, слегка примирившись, как-то виновато и осторожно занялись любовью. И только засыпая, уже соскальзывая в темные затягивающие глубины небытия, она успела подумать:
«Сволочь!»
И успела удивиться.
Определение дороги. Определение одушевленного.
Утром Наташа проснулась не сама — ее растолкали — грубо и торопливо, и она села на постели — взлохмаченная, сонная, недовольная, подтягивая простыню к подбородку. Посмотрела на часы на тумбочке (еще пятнадцать минут можно было прекрасно поспать!), потом на Пашу, который сидел на краю кровати, облаченный в спортивные штаны.
— Чего?
— А Семеновна-то померла, — сказал он негромко.
Сон мигом слетел с Наташи — даже ведро ледяной воды не подействовало бы более эффективно.
— Как?!
— А вот так. Толян со второго этажа сказал — я на балкон покурить вышел, а он уже двор метет, ну и сказал. Плохо ей вчера на дороге стало. Как собаку свою увидела, так и все. «Скорую» вызвали, да пока ж она доедет…
— А ты с ней вчера не ходил на дорогу? — с трудом произнесла Наташа, судорожно комкая и без того измятую простыню.
— Нет. Наверное, надо было, да?
Наташа неопределенно махнула рукой, отбросила простыню, встала и, в чем мать родила, побрела к выходу из комнаты, прижав ко лбу ладонь. Остановилась, повернулась.
— А ты ничего не путаешь?
Паша недоуменно пожал плечами.
— Чего тут путать? Увезли ее, все. Толян вот недавно за домом Дика закопал. Вот блин, как одно за другим-то, а? Думаешь, если б я с ней пошел, она бы… Так там вроде был уже кто-то.
Наташа покачала головой, потом тихо, даже как-то вкрадчиво спросила:
— Она умерла на дороге? На той же, где и Дика?..
Паша удивленно посмотрел на нее.
— Ну, я ж говорю… пока «Скорая» притащилась…
Наташа отвернулась и стала одеваться, путаясь в одежде, повторяя про себя: «Ничего, ничего», — словно это было простенькое заклинание, могущее избавить от чего угодно, в том числе и от нелепых мыслей. Ничего не происходит. Ничего страшного. Ничего удивительного. Ничего…
Пляшущие под напряжением провода… Изувеченный пес… Старушка, хватающаяся за сердце… Цветы и ленточки на сером бетоне… Ничего…
Фонарный столб упал — поработало время, был плохо установлен, дожди, плохой материал.
Дик — было темно, а он всегда так любил бегать за машинами — без лая, молча, как тень.