— А я и не отрицаю, — тихо сказала Марина.
Он резко выпрямился, его глаза снова вспыхнули гневом.
— Что?
— Я сказала, я не отрицаю, — она повторила громче, спокойно выдерживая его взгляд. — Я не пряталась. Я не притворялась. Я… есть. Ты это видел. Она это видела. Вопрос не в том, что я делала, Сергей. Вопрос в том, почему ты смотрел. И почему это её так задело.
Он не нашёлся что ответить. Он просто стоял, сжав кулаки, его грудь тяжело вздымалась. Гнев медленно сменялся опустошением, и в этом опустошении было что-то жалкое, беззащитное.
Марина отвернулась от него. Она сняла туфли, поставила их аккуратно у стены. Потом прошла на кухню, нашла под раковиной вёдро, тряпку, совок и щётку. Вернулась в прихожую и, не говоря ни слова, опустилась на колени перед разбитой вазой.
— Что ты делаешь? — глухо спросил он.
— Что видишь, — ответила она, аккуратно сгребая крупные осколки в совок. — Убираю твой… ангельский беспорядок.
— Не надо, — сказал он, но в его голосе не было силы. Была усталость.
— Надо, — парировала она, не поднимая головы. — Я не могу находиться в таком бардаке. Меня тошнит.
Он наблюдал, как она работает — методично, почти медитативно. Собрала осколки, вытерла пол, отнесла вёдро. Потом пошла на кухню, где на плите пригорела сковорода. Она выключила конфорку, открыла окно, взяла железную мочалку и начала скрести нагар. Её движения были уверенными, хозяйскими.
— Зачем? — спросил он снова, появившись в дверях кухни. Он казался потерянным в собственном доме.
— Потому что кто-то должен, — ответила она, споласкивая сковороду. — И потому что мне нравится наводить порядок. Хотя бы здесь, на кухне. В остальном… — она бросила на него быстрый взгляд, — в остальном, кажется, бардак только начинается.
Он молчал, пока она мыла посуду, скопившуюся в раковине, вытирала стол. Потом она прошла в гостиную, подняла подушку, попыталась затолкать вылезший пух обратно. Собрала книги, поставила их на полку в случайном порядке — ей было всё равно, лишь бы не на полу.
— Ты думаешь, что делаешь мне одолжение? — наконец прорычал он.
— Нет, — она остановилась, держа в руках пустую бутылку из-под водки. — Я делаю это для себя. Мне нужно чем-то занять руки. И голову. А разговаривать с пьяным и истеричным мужчиной — не лучшая идея. Лучше уж убираться.
Он подошёл к ней, выхватил бутылку из рук.
— Я не истеричный.
— Нет? — она подняла на него брови. — А что? Трагический герой? Жертва обстоятельств? Жертва меня? Выбери роль, Сергей, и сыграй её до конца. А я пока доделаю то, что твоя жена, видимо, делала всегда — буду прибираться за тобой.
Её слова попали в цель. Он отшатнулся, будто его ударили. Бутылка выскользнула из его рук и с глухим стуком покатилась по ковру.
Марина вздохнула, подняла её и понесла к мусорному ведру. Когда она вернулась, он сидел на краю дивана, уткнув лицо в ладони. Его плечи слегка вздрагивали.
Она подошла, села рядом, но не прикасаясь к нему.
— Она вернётся? — тихо спросила Марина.
— Не знаю, — пробормотал он сквозь пальцы. — Сказала… чтобы я решил, что мне важнее. Дом, семья… или что-то там ещё.
— И что ты решил?
Он поднял голову. Его глаза были красными, мокрыми. В них не было ответа. Был только хаос, такой же, как в доме вокруг них.
— Я не знаю, — повторил он, и это прозвучало как самое честное признание за весь вечер.
Марина кивнула. Она встала, подошла к подоконнику, открыла принесённую бутылку вина. Нашла два относительно чистых бокала, налила.
— Тогда давай не будем решать, — сказала она, протягивая ему один бокал. — Давай просто выпьем. За… неопределённость. За хаос. За этот чёртов беспорядок, который мы оба устроили.
Он медленно взял бокал, его пальцы дрожали. Они не чокнулись. Просто выпили, глядя друг на друга через тёмно-красное вино, которое было похоже на засохшую кровь на стене в прихожей. Она убрала и это пятно, пока он сидел и смотрел в пустоту. Убирала, будто пытаясь стереть следы их общей вины, зная, что это невозможно. Но движения тряпки по стене были успокаивающими. Как и тяжёлая, гнетущая тишина между ними, в которой уже не было места для дерзких насмешек. Было только понимание того, что игра перешла в новую, неизведанную фазу, где ставки стали выше, а правила ещё только предстояло написать.