Они стояли в тесном коридорчике, оставляя на полу лужицы. Вода с его футболки капала ей на босые ноги. Марина подняла взгляд. В полумраке его глаза казались темнее, почти чёрными. В них не было ни победы, ни триумфа. Была та же сосредоточенная ярость, что и во время споров у забора, но теперь она была направлена внутрь, сфокусирована на ней.
— Ты вся дрожишь, — сказал он, голос низкий, без прежней насмешливой нотки.
— Не от страха, — выдохнула она, и это была правда. В её жилах гудела адреналиновая смесь гнева и возбуждения.
Он отпустил её руку, чтобы обеими ладонями охватить её лицо. Жест был властным, почти грубым, но в нём была и странная нежность — как будто он боялся, что она рассыплется, или исчезнет, как мираж в жару. Его большие пальцы провели по её скулам, стирая капли дождя.
— Ненавижу, — прошептал он, приближая лицо. — Ненавижу, как ты смотришь на меня свысока. Как смеешься за своим забором.
— Ненавижу твой голос, — ответила она, не отводя глаз. — Твой вечный ропот. Твой взгляд.
Расстояние между их губами сократилось до сантиметра. Дыхание смешалось — её частое, прерывистое, его тяжёлое, ровное. Они дышали одним и тем же воздухом, насыщенным озоновой свежестью грозы и давним, выдержанным противостоянием.
Их первый поцелуй не был ни нежным, ни романтичным. Это было столкновение. Утверждение. Продолжение спора на языке, не требующем слов. Его губы были твёрдыми, требовательными. Она ответила с той же силой, впиваясь пальцами в мокрую ткань его футболки, притягивая его ближе. Вкус был солоноватым от дождя и горьковатым от долгой неприязни, которая теперь, наконец, нашла свой выход.
Он оторвался, чтобы снять с неё промокший сарафан. Ткань, разбухшая от воды, неохотно соскользнула с плеч, упала на пол бесформенной лужей. Он откинул голову, окидывая её взглядом — медленным, всепоглощающим, лишённым теперь даже тени стеснения. В его взгляде была откровенная, почти хищная оценка, но и в ней Марина увидела зеркало собственного чувства — яростного, присваивающего.
— Вот кто ты, — пробормотал он, проводя ладонью от ключицы вниз, по изгибу талии. — За всем этим высокомерием.
— А ты, — она сама потянулась к подолу его футболки, — за всем этим ворчанием.
Одежда, мокрая и тяжёлая, оказалась на полу. Гроза за окном достигла апогея, осветив на мгновение комнату слепящей вспышкой. В её синеватом свете они увидели друг друга без прикрас — два соседа, два врага, стоящие голыми посреди комнаты, с телами, напряжёнными от долгого летнего противостояния и внезапной, неистовой близости.
Он поднял её, обхватив за бёдра, и она обвила его ногами, вцепившись в плечи. Стена оказалась прохладной на её горячей спине. Движения его были решительными, не оставляющими места для сомнений. Это не было любовью. Это было завоеванием. Признанием силы, которая притягивала и отталкивала их всё это время. Марина отвечала ему движением на движение, укусом за укус, шепча в такт обрывки фраз, больше похожие на проклятия, чем на ласковые слова.
Конфликт, тлевший всё лето, нашёл своё разрешение в этом яростном, безмолвном танце. Каждый стон, каждый вздох был вырван усталостью от борьбы и облегчением от капитуляции. Они падали, поднимались, снова сталкивались — уже не у забора, а на узкой дачной кровати, в полутьме, под аккомпанемент отдающегося грома.
Когда буря наконец стала стихать, переходя в размеренный стук дождя по крыше, они лежали рядом, не касаясь друг друга, глядя в потолок. Дыхание выравнивалось. Тела, измождённые и удовлетворённые, остывали. Тишина в комнате была густой, насыщенной невысказанным.
Первым заговорил он, повернув голову на подушке.
— Забор, — сказал он хрипло. — Та ветка... её всё равно нужно обрезать. Она затеняет мою малину.
Марина медленно перевела на него взгляд. Уголок её рта дрогнул. Не в улыбке, в чём-то более сложном.
— Попробуй только, — тихо ответила она. — Я тебе эту пилу сломаю.
Он хмыкнул — коротко, беззвучно. И протянул руку, не глядя. Его пальцы нашли её пальцы, сцепились с ними. За окном дождь стихал, смывая старые границы и очерчивая новые, куда более сложные и опасные.
Соседка. Глава 2. Эскалация.
Утро после грозы было неестественно тихим. Воздух, промытый ливнем, стал прозрачным и хрупким, словно стекло. Марина проснулась рано, с ощущением странной опустошённости и притупленной ярости. Тело ныло приятной усталостью, но в голове стоял гул — эхо вчерашнего беснования. Она вышла на крыльцо с чашкой кофе. Забор, покосившийся от натиска воды, казался теперь жалким, ненужным сооружением. На его штакетнике висели клочья мокрой листвы. Пограничные столбы рухнувшей империи — мелькнула в её голове мысль.