— Заткнись, — прошипел он, делая ещё шаг. Теперь они стояли почти вплотную. Она чувствовала жар, исходивший от его тела, слышала его тяжёлое, свистящее дыхание. — Ты не понимаешь, с чем играешь.
— О, я прекрасно понимаю, — её голос стал тише, но от этого только опаснее. — Я играю с тобой. И ты уже проиграл первую партию. Ты здесь. Ты пришёл ко мне, а не к ней объясняться. Значит, моя игра тебе… интереснее.
Его терпение лопнуло. В нём что-то щёлкнуло — та последняя, хрупкая нить сдерживания. Он не ударил её. Вместо этого его рука молниеносно метнулась вперёд, не к лицу, а ниже. Сильная, жёсткая ладонь с силой обхватила её ягодицу через тонкую ткань рубашки, сжимая мышечную плоть так, что Марина ахнула от неожиданности и боли, смешанной с острым, запретным уколом удовольствия.
— Вот что, — его голос прозвучал у самого её уха, низко, хрипло, с интимной угрозой. — Хватит дразниться. Ты ведёшь себя как распущенная, избалованная девчонка, которой не объяснили правил. И, кажется, тебя давно никто как следует не наказывал.
Боль от его захвата пульсировала, горячими волнами растекаясь по телу. Марина не отпрянула. Наоборот, она выгнулась навстречу его ладони, её глаза сузились, в них вспыхнул тот же дикий, ответный огонь.
— Наказывал? — она выдохнула, и её губы искривились в усмешке. — Это ты пытаешься, Серёж? Сказать, что я плохо себя вела? Что заслужила… наказание?
— Ты заслужила, чтобы тебя поставили на место, — он не ослаблял хватку, его пальцы впивались в её плоть, оставляя синяки, которые проступят завтра. — Ты думаешь, можешь вертеть мной? Дразнить меня при моей жене? Ты перешла черту.
— А ты разве не перешёл её первым? — она прошептала, её дыхание стало частым. — Когда перелез через этот чёртов забор? Когда смотрел на меня, как на вещь? Ты сам начал эту игру. А теперь, когда правила меняются, ты пугаешься? Или… тебе нравится, когда я веду себя плохо? Это даёт тебе повод?
Он замер. Его взгляд, полный ярости и смятения, впился в её лицо. В его глазах читалась борьба — между желанием действительно наказать её, заткнуть ей рот, поставить на колени, и странным, извращённым возбуждением от этой самой её дерзости, от её отказа подчиняться.
— Молчи, — повторил он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Была хриплая, тёмная страсть.
— Не буду, — бросила она вызов, приподнимаясь на цыпочках, чтобы её губы оказались ближе к его. — Накажи меня, если сможешь. Покажи, кто здесь главный. Или ты только на словах храбрый?
Это был последний толчок. С рычанием, больше похожим на стон, он притянул её к себе всей силой, обхватив за талию. Его рот нашел её рот в поцелуе, который не имел ничего общего с лаской. Это было наказание, обещанное им обоим — грубое, властное, лишающее дара речи. Марина ответила с той же яростью, впиваясь пальцами в его волосы, царапая кожу на шее. Его рука, всё ещё сжимавшая её ягодицу, потянула её вверх, заставляя обвить его ногами. Он понёс её, не разрывая поцелуя, в сторону дивана.
Она смеялась, коротким, прерывистым смехом прямо ему в губы.
— Вот видишь, — прошептала она, когда он сбросил её на мягкую ткань. — Ты не хочешь меня наказывать. Ты хочешь, чтобы я продолжала. Ты хочешь, чтобы я была плохой. Чтобы у тебя был… повод.
Он навис над ней, срывая с неё рубашку, его глаза были дикими.
— Заткнись, — прохрипел он в последний раз, но это уже не было приказом. Это была мольба. Мольба в аду, который они создали для себя вдвоём. И она послушалась, но только для того, чтобы заговорить на другом, универсальном языке — стонов, укусов и взаимного, яростного разрушения всех оставшихся границ. Наказание, которое он пришёл вершить, превратилось в наказание, которое они несли друг другу, и в нём не было ни победителей, ни побеждённых. Только два противника, снова и снова бросающиеся в бой, из которого, кажется, уже не было выхода.
Его руки, грубые и неумолимые, перевернули её на диване, как куклу. Марина не сопротивлялась — она прогнула спину, приняв позу, которую он диктовал своей силой. Холодная ткань дивана прилипла к её животу, а затылок запылал от жгучего захвата его пальцев, вцепившихся в её волосы. Он держал её голову, пригибая к подушке, не давая поднять взгляд. Это был жест абсолютного доминирования, и от него по её коже пробежал ледяной, сладкий трепет.
— Вот так, — его голос прозвучал у неё над ухом, низко и хрипло от натуги. — Вот где твоё место. Говорила, будешь молчать?
Марина уперлась лбом в подушку, её губы растянулись в улыбку, которую он не видел.
— Я? Молчать? — она выдохнула, и её голос дрожал не от страха, а от сдерживаемого смеха, от адреналина. — Ты же сам сказал, я плохо себя веду. Плохие девочки… они болтают.