Его ответом был не удар, а резкое, грубое вторжение. Он вошёл в неё без предупреждения, с силой, от которой у неё перехватило дыхание. Боль была острой, яркой, и тут же растворилась в волне пьянящего, запретного удовольствия. Он двигался не в ритме любви, а в такт наказания — короткие, жёсткие, глубокие толчки, каждый из которых вбивал её тело в диван.
— Болтай теперь, — прошипел он, натягивая её волосы сильнее, заставляя выгнуть шею. — Ну, что там у тебя?
Марина закусила губу, чтобы не застонать слишком громко. Вместо этого она заговорила, слова вырывались прерывисто, в такт его движений:
— Ольга… Николаевна… — она выдохнула, — она… так и не спросила… где ты вчера… провёл грозу…
Его движение на миг замедлилось, затем стало ещё яростнее, будто он пытался вогнать в неё сам вопрос, вышибить его из её памяти. Ладонь его свободной руки опустилась на её оголённую ягодицу — не шлёпок, а полноценный, звонкий удар, от которого по коже разлилось жгучее тепло.
— Заткнись про неё, — рыкнул он.
— Ага… — Марина захихикала, вдавливаясь лицом в подушку. — Боишься? Интересно… что она… подумает… если увидит… как её муж… наказывает… соседку…
Второй удар был сильнее. И третий. Он бил её открытой ладонью, методично, оставляя на бледной коже алые отпечатки. Боль пульсировала, смешиваясь с глубинными толчками его тела внутри неё, создавая невыносимую, опьяняющую гремучую смесь. Она извивалась под ним не для того, чтобы увернуться, а чтобы принять больше, глубже.
— Она… наверное… так никогда… не ругалась с тобой… — продолжала дразнить Марина, её слова теперь были окрашены лёгкими стонами. — Не называла… тебя… такими словами… какие… я сейчас… думаю…
— Какими? — он дёрнул её за волосы, заставляя оторвать голову от подушки. Его дыхание обжигало её щёку. — Ну, говори! Какими словами?
Она повернула голову, насколько позволяла его хватка, и посмотрела на него снизу вверх. Её глаза были затуманены, губы припухли, но в них играла та же дерзкая, безумная усмешка.
— Старым... похотливым козлом… — она выдохнула, — например...
Он зарычал, звук шёл из самой глубины груди, и его движения потеряли последние следы ритма, превратившись в хаотичный, яростный натиск. Он бил её снова, уже не считая ударов, и с каждым шлепком его собственное дыхание становилось всё более прерывистым. Марина перестала говорить. Она закричала — не крик боли, а низкий, гортанный вопль одержимости, когда всё её тело напряглось в предвкушении разряда.
— Вот… вот твоё… наказание… — хрипел он, и в его голосе уже не было гнева, а только голая, животная страсть. — Получай…
Она получила. Волна накрыла её с такой силой, что потемнело в глазах. Её тело затряслось в конвульсиях, ногти впились в обивку дивана. Он, почувствовав её спазмы, издал короткий, победный стон и, сделав ещё несколько резких толчков, обрушился на неё всей своей тяжестью, изливая в неё своё собственное, горячее возмездие.
Тишина, наступившая после, была оглушительной. Слышно было только их хриплое, неровное дыхание. Его хватка в её волосах ослабла, ладонь, ещё горячая от ударов, легла плашмя на её покрасневшую кожу. Он лежал на ней, прижимая к дивану, и его тело обливалось потом.
Марина первой нарушила тишину. Её голос был хриплым, но насмешка в нём не умерла.
— Ну что… — прошептала она, — доволен… воспитательным процессом… Сергей Петрович?…
Он не ответил сразу. Потом медленно, очень медленно приподнялся, высвобождая её из-под себя. Его лицо в полумраке комнаты было нечитаемым — усталым, опустошённым, странно отстранённым. Он сел на край дивана, спиной к ней, опустив голову вниз.
Марина перевернулась на бок, чувствуя, как ноет каждая мышца, как горит кожа. Она смотрела на его широкую, ссутулившуюся спину. Никакого триумфа в ней не было. Была та же пустота, что и у него. И странное, болезненное родство.
— Она завтра вернётся, — наконец сказал он, не оборачиваясь. Голос был глухим, усталым.
— Знаю, — тихо ответила Марина.
— И что тогда?
— Посмотрим.
Он поднялся, не глядя на неё, стал искать свою одежду, разбросанную по полу. Одевался молча, механически. Она лежала и наблюдала, не прикрываясь.
Подойдя к двери, он остановился, положив руку на косяк.
— Эта ветка… — начал он.
— …останется на месте, — закончила она за него.
Он кивнул, один раз, резко. И вышел, не оглядываясь, не закрывая за собой дверь. Холодный ночной воздух ворвался в комнату.