В понедельник её вызвали на полдня на работу: не вышла сменщица. Ей пришлось остаться ещё на три часа. К шести вечера она почти падала, но всё же пошла на занятия.
Даниил ждал у дверей.
— Я скучал, — сказал он.
— Я устала, — ответила она.
— Тогда я просто побуду рядом.
Они молчали, сидя за одним мольбертом. Он рисовал гипсовую голову, она — пятно на бумаге, которое не хотело обретать форму.
— Ты изменилась, — вдруг произнёс он. — Твоя линия стала другой. Ближе к боли.
— А раньше была ближе к чему?
— К страху.
— Ты хочешь, чтобы я была сильной?
— Я хочу, чтобы ты была собой. Без защиты.
— А если "собой" — это и есть защита?
Он не знал, что ответить.
На следующей неделе она принесла первые три автопортрета Елене Сергеевне. Та долго смотрела.
— Это дневник, — сказала она наконец. — Глубже, чем просто техника. Но ты готова выставить это?
Мила кивнула. Впервые — уверенно.
— Я больше не боюсь, что кто-то увидит. Я боюсь, что не увижу сама.
Четвёртый портрет — о любви — был самым тяжёлым. Она переписывала его три раза. Сначала получался Даниил. Потом — Макс. Потом — никто.
Только когда она перестала рисовать лицо, когда оставила лишь силуэт, плечо, полувзгляд, еле заметное касание руки — тогда портрет ожил. И она поняла: любовь — это не объект. Это ощущение. Это она сама, когда любит.
Когда чувствует.
Когда дышит.
Когда жива.
Глава 13. Живое пламя
Жара наступала как вино: не резким глотком, а густым нарастанием. В аудиториях душно, окна распахнуты, шторы цепляются за мольберты. Всё внутри плавилось — и бумага, и нервы, и кожа.
Мила чувствовала, как в теле просыпается что-то нераскрытое, новое. Она рисовала иначе: размашисто, дерзко, порой почти бессознательно. Портреты становились смелее, линии — чувственнее. Где-то в изгибе плеча проступал трепет. В мазке охры — желание. В штрихе угля — голод.
В одном из портретов, не названных, не подписанных, она изобразила собственное лицо в момент страха и влечения одновременно. Не глядя в зеркало. Только по воспоминанию.
Это было после одной ночи, которую она не планировала.
Макс пригласил её к себе — посмотреть старые работы. Он жил один — в съёмной квартире, где всё было обжито и просто. Тёплый свет, книги, старый стол, мольберт с подранным холстом, пачка сухих кистей в банке из-под кофе.
— Хочешь чаю? — спросил он, уже ставя чайник.
— А ты всегда так сразу уверен, что я скажу "да"?
— Нет, — усмехнулся он. — Просто не умею быть осторожным с тобой.
— Осторожность — это плохо?
Он повернулся к ней. Его взгляд был прямой, но не давящий.
— Осторожность — это когда любишь с тормозами. А я… не умею в полсилы.
Она отвела взгляд. Чайник зашумел.
— Ты устала? — спросил он.
Она кивнула. Он поднёс ей кружку, сел рядом. Почти не касаясь. Но её кожа уже знала: он рядом. Всё тело чувствовало это — через запах кожи, дыхание, даже тепло от его бедра.
— Мила… — тихо сказал он. — Я хочу тебя. Но не как трофей. Не чтобы взять. А чтобы ты… просто была рядом. Голая. Настоящая. Как ты рисуешь.
Она не ответила. Только смотрела в чай. В груди глухо билось сердце. А внутри неё что-то открылось — как дверца, которую давно боялась открыть.
Она поставила кружку на стол. Подняла глаза.
— Я боюсь, — честно призналась.
— Я тоже, — прошептал он. — Потому что ты для меня — не просто ночь. Ты — пламя.
Она коснулась его губ. Осторожно, как в первый раз дотрагиваешься до холста. Он не торопился. Его ладони были тёплыми, почти сдержанными, но пальцы дрожали. Он провёл ими по её шее, по ключицам, потом — ниже.
Он не раздел её сразу. Он будто разбирал её по частям — не одежду, а страх. Губами, пальцами, дыханием. Каждый его жест был как мазок — осознанный, живой. Она отвечала. Сначала робко, потом — с нарастающим доверием.
Она не знала, как это должно быть. Но знала, что с ним — это не больно, не стыдно и не страшно. Это правильно. Это живое.
Когда они остались на полу среди простыней и трепета, когда её щека лежала на его груди, а его рука касалась изгиба её спины, она почувствовала: она не просто была с ним. Она была собой.
Она проснулась рано, до света. Лежала в тишине, среди спутанных простыней и чужого — уже почти родного — дыхания. Макс спал рядом, раскинувшись, как мальчишка, и во сне улыбался.
А Мила смотрела в потолок. В ней не было сожаления. Но и восторга не было. Было... странное, тяжёлое послевкусие.