Учёба на вечернем отделении перестала быть забегом после работы. Теперь она приходила в академию не выжатой, а полной сил, и её рисунки стали глубже, увереннее. Она замечала, что преподаватели начали дольше задерживаться у её работ, а пару раз даже услышала в свой адрес тихие реплики: «Вот это уже уровень».
Даниил тоже изменился. Он стал чаще приглашать её в свою мастерскую, показывал незаконченные холсты, спрашивал мнение, иногда просил помочь с деталями. Она любила эти часы — в его мастерской пахло маслом и деревом, а сквозь большие окна лился свет, в котором всё казалось чуть нереальным.
— Видишь, вот здесь пусто, — говорил он, указывая на фрагмент картины. — Мне кажется, ты знаешь, чем это заполнить.
Она брала кисть, и он молча наблюдал, как она работает, потом кивал и улыбался уголком губ.
Беременность тоже заявляла о себе всё громче. Живот уже заметно округлился, и Мила стала осторожнее — реже поднимала что-то тяжёлое, чаще сидела, положив ладонь на тёплый изгиб. Иногда она ловила его взгляд, полный той самой мягкой сосредоточенности, которую видела в нём ещё весной.
— Ты всё время на меня так смотришь, — сказала она как-то вечером, когда они сидели на веранде.
— А ты всё время думаешь, что я тебя оцениваю, — ответил он. — Я просто запоминаю.
Они стали чаще выезжать за город. Иногда просто катались без цели, сворачивая на просёлочные дороги, где пахло пылью и свежескошенной травой. Иногда он вёз её в места, которые знал с детства — заброшенные усадьбы, поля с одинокими деревьями, берега рек. Мила начала думать, что он показывает ей карту своего внутреннего мира, и чем больше таких мест она видела, тем яснее понимала, как он устроен.
В доме стало больше её вещей — книги на тумбочке, блокноты с набросками, тёплый плед на кресле, любимая чашка. Он не просто позволял ей «обживаться», а сам находил мелочи, которые делали пространство уютным для неё.
Однажды вечером, когда они возвращались из академии, он остановился у цветочного киоска и вернулся с охапкой ромашек.
— Почему ромашки? — спросила она, смеясь.
— Потому что они простые и честные. Как ты.
Мила поняла, что за эти месяцы перестала ждать подвоха. Он был рядом — не через силу, не по привычке, а потому что хотел. И это желание не угасало, а только становилось глубже.
Впереди было ещё много неизвестного, но теперь она знала: у них есть время. И это время — уже не гонка, а путь, по которому они идут вместе.
Глава 42. Перед осенью
Август подходил к концу. Дни всё ещё были тёплыми, но утренний воздух уже нёс в себе тонкий привкус осени. В саду за домом листья на самых верхних ветках чуть желтели, и Мила ловила себя на том, что теперь ей нравится это время года — как будто оно лучше других подходит для нового начала.
В академии снова стало шумно: вернулись студенты, и коридоры наполнились запахом краски, гула голосов, стуком каблуков по мраморным ступеням. Даниил привёз её на вечерние занятия, а потом остался в мастерской — работал над большим полотном для выставки.
— Ты сегодня успеешь закончить? — спросила она, заходя к нему перед началом пары.
— Если ты поможешь.
Она засмеялась, но всё же взяла кисть. Его работа была в тёплых охристых тонах, и он доверил ей небольшой фрагмент — тонкую линию, соединяющую две фигуры на холсте. Это было почти символично: их руки работали рядом, и в итоге картина получала целостность.
После занятий они вернулись домой уже в темноте. В машине она рассказывала, как преподаватель заметил изменения в её стиле: «Ты стала смелее. В линиях больше решимости». Даниил слушал, иногда задавал вопросы, и Мила понимала, что ему действительно интересно.
Вечером, сидя на веранде с чаем, они обсуждали планы.
— После выставки, — сказал он, — мы сможем на время уехать. К морю. Или в горы. Там тихо, и ты сможешь отдыхать.
— А если малыш решит появиться раньше?
— Тогда море будет ждать.
Она улыбнулась, глядя на его уверенность.
Беременность подходила к шестому месяцу. Даниил стал ещё внимательнее: помогал вставать, приносил подушки, следил, чтобы она пила воду и не забывала есть. Иногда это раздражало её, но чаще вызывало тёплую благодарность.
— Ты не оставляешь мне шанса сделать что-то самой, — сказала она как-то.
— Я даю тебе шанс ничего не делать, — ответил он.