ем полной обречённости. – В журнале-то как? Реклама ещё есть? – Всё так же. Рекламы всё меньше, зарплату опять задержат. Уволюсь. «Сейчас он будет бухтеть, мол, да что это за работа – редактор! Он там, дескать, всего лишь долбаный переводчик, который переводит с русского на русский». Именно это Герман и пробухтел, состредоточенно ковыряя салат. – Понятно, – снова вздохнула Маша и решила усугубить: – Жаль, не все ваши дамы понимают в строительстве и ремонте… – Зато которые понимают, толково выражается только матом. Бабы-прорабы. Видел тут одну, когда ездил на объект. Ох, уж эти жуткие женские комплексы поорать на мужиков. В кайф. – Может, ваши мужики иначе не понимают. – Все всё понимают. Только одни умеют строить, а другие писать статьи, как другим надо строить. Я же должен примирять всех и пытаться впрячь в одно предложение домкрат и трепетный рубанок. Слово тут, кстати, слышал. Дизайнеров интерьеров они называют дизинтерами, а то, чем те занимаются дизентерией. Маша не любила такой грубости в Германе, и он это знал. – А мне опять предлагают делать выставку в Манеже, типа «Роскошь говорит на языке дизайна», – сказала она, глядя в сторону окна. – Да-а? Это там, где ванна из чароита, и в ней лежит девушка в бикини, и вся усыпана лепестками, и ещё фонтан с коньяком, – слегка оживился Герман и тоже посмотрел в окно. Там шёл снег, и горели красные кремлёвские звёзды. Там всегда Новый год. – И ещё фонтан, – согласилась Маша. – Им нужен пиар-директор. Как ты думаешь, соглашаться? Герман понял, что она уже согласилась, а поэтому ответил не сразу, сунул в рот навильник салата, а потом ещё с полминуты жевал. Он знал, что выглядит глупо и сейчас будет выглядеть ещё глупее, потому что будет казаться умным. – Ну, не знаю, – словно размышляя, протянул он. – Это дело рисковое. Сейчас сложно просчитать. Хотя, может, и успеете. Кризис кризисом, а рекламные бюджеты рекламными бюджетами. Маша настойчиво вертела в руках свой пустой бокал, но Герман остался неумолим. Кофе они отправлялись пить в гостиную, к телевизору, угрюмо глядевшему своим плоским оком на большой раскладной диван и маленький журнальный столик перед ним. Что включать – привычно поспорили. Гера с недавних пор признавал только снукер и покер. Маша любила британские сериалы на языке оригинала с субтитрами. Впрочем, опять же с недавних пор сидение перед пустым телевизором для обоих уже стало чем-то вроде релаксации. Наверное, потому что Маша всегда требовала его выключить, когда принималась выяснять отношения, а Герман впадал в какую-то щемящую мазохистскую задумчивость, глядя на чёрный зияющий провал перед ним. Случайно им попался «Мой ласковый и нежный зверь», и они решили досмотреть ради вальса. Но вальс всё задерживался, а Гера уже резко встал и начал ходить по комнате, нервически подёргивая руками и чуть не зримо показывая, как Чехов выдавливал из себя в этой повести раба, а затем стал втолковывать Маше, почему и сам Чехов не любил свою «Драму на охоте», ибо Лермонтов через своего Печорина лишь затронул эту тему, а вот Чехов довёл уже до предела! И тогда всё в отвращении отвернулись. Чехов опасен для семейной жизни. Кофе как всегда не помог. И хотя они уже переключились на сериал Netflix'a, через полчаса у Маши стали закрываться глаза. Её морило вино. После ужина её всегда морило вино, как и, вообще, любой алкоголь, который она приучилась потреблять каждый вечер во время второго замужества. Солидный мужчина, доктор наук, математик, уговорил её поехать вместе с ней в Америку, в город Талса, штат Оклахома, куда в девяностых его позвали преподавать. Из Америки Маша вернулась с тем же сыном от первого брака, но ещё с малолетней бунтующей дочерью и материалами для будущей диссертации. Маша практически ничего не рассказывала Герману о том периоде её жизни, впрочем, он всё равно выкручивал себе язык, называя её Оклахомщину «охломонщиной», и любил повторять, что в Москве у неё никаких служанок-филиппинок нет! Это когда в квартире частенько стоял непривычный для него бардак. Про филиппинок она ничего не могла сказать, хотя Герман всё равно продолжал выдумывать то, чего не знал, не мог и просто не представлял. Сочувствовать ему приходил его старый армейский друг Викт, остеопат-костоправ, человек слишком немногословный для своего полного имени Виктор. Геру он ломал с хрустом и обоюдными стонами, но массировать больше всего любил Машу. Маша лишь внутренне смеялась, когда ребята потом засиживались на кухне и Герман ревниво сочинял за неё главы из романа о её американской жизни, имея при этом на руках лишь два твёрдых факта: то, что город Талса стоит на Шоссе 66 и, то, что там все последние годы жил, трудился и там же умер великий русский поэт Евгений Евтушенко. Маша не любила вспоминать о Евтушенко, хотя тот преподавал в том же университете, что и её муж. Она не любила стихов. И, вообще, она в жизни многое не любила. Очень не любила Восток и буквально всё, что с ним связано, хотя и провела половину детства в Японии и немного там даже прославилась – тем, что посидела на коленях у Гагарина, когда тот совершал мировое турне. Тот японский журнал и саму ту, отдельно, фотографию Маша прятала глубоко в шкафу, немного стыдясь. Во-первых, на снимке она была слишком толстой, такой надутой пухляшкой с узкими щёлочками глаз. Во-вторых, то был чистый блат. Потому что это её отец отвечал на приём Гагарина в Японии и сам лично водил его по магазинам, когда тот хотел купить кинокамеру. «Вот эта камера», – как-то ткнула Маша в экран, когда 12 апреля по какому-то из каналов шёл фильм о личной жизни первого космонавта. И да, это именно её отец, по просьбе всей советской общины, привёл Гагарина в детский сад полпредства/посольства. Гагарин не мог отказаться пофотографироваться с детьми, но на коленях у него повезло только самым маленьким. Через некоторое время отца перевели в Красноярск, потом в Москву. Гагарин к этому отношения не имел – просто так случилось, что несколькими годами ранее именно машиному отцу удалось украсть у японцев важный сервопривод, микродвигатель, который позволил СССР удачно завершить миссию станции «Луна-2», которая врезалась в Луну и не промахнулась. В Москве отец получил орден Ленина и должность замминистра, а Маша стала заканчивать школу, а потом поступила в университет, на отделение истории и теории искусства, хотя отец упорно настаивал на Институте восточных языков, тем более что сам был наполовину кореец. Та же детская нелюбовь к Востоку позднее перекинулась и на Запад США, когда Маша оттуда вернулась. Вернулась и вдруг, как сама она выразилась, задышала. Вследствие чего, наступил период её бурной активности. Она защищала диссертацию, создавала модный журнал, была пресс-секретарём фонда Сороса, плавала по океанам на яхте, участвовала в автогонках, затем ненадолго притихла в Третьяковке и снова вырвалась на свободу. Герман встретился с ней в «Метрополе», где в маленьком зальчике на третьем этаже один всемирного известный производитель кровельных и изоляционных материалов проводил презентацию своего очередного продукта. Было десять часов утра, и в зале слонялись едва ли десяток-полтора сонных журналистов. Ранний деловой завтрак-фуршет включал жареные на гриле колбаски и целую батарею бокалов красного и белого вина: производитель учёл все запросы на опохмел. Маша уже давно не любила мужчин с усами и бородой, напоминавших ей о яхтсменах, а у Германа была ещё и борода рыжая, но они оба выбрали красное вино, потом поделились последней колбаской, потом во время презентации сели рядом и, в итоге, никто не поехал на работу, а оказались у неё дома, в постели, после чего нашли, что немало друг другу комплементарны (через «е»). Вскоре Герман начал заезжать к ней по дороге домой и сперва просто ночевал, а затем и вовсе перестал возвращаться в свой спальный район, на ходу сочинив и немедленно проверив на практике лозунг: где мой компьютер – там и мой дом. Неумолимая сила сна заставила Машу встать, поднять Геру и заставить его разложить диван и заставить себя постелить постель. Когда она вернулась из ванной, Гера уже лежал под одеялом. Он помнил, как Маша на кухне не оттолкнула его локтем, значит, всё нормально. У неё был вагинальный оргазм, именно какой он любил. Когда можно помучать, поиздеваться, но потом и самому вложиться по полной. Минут через двадцать он накрыл уснувшую Машу одеялом, сходил в прихожую, достал из сумки свой ноутбук и направился на кухню. Для пишущих людей одиннадцать вечера ещё слишком рано. Кухня была большая, но сколь бы велика ни была, ночью двоих человек она не вмещала. Герман такой тесноты вначале не понимал, потому что в квартире была и вторая комната, пусть поменьше. Но та оказалась комнатой её сына и принадлежала её первому мужу, и тем была табуирована. На кухне Герман поставил чайник, сделал два бутерброда, раскрыл ноутбук и сел работать. Времени оставалось до двух. В два часа ночи Маша встанет и придёт на кухню. И пробудет здесь до пяти. Потом вернётся в кровать и поспит ещё два часа. Больше у неё не получится. В семь утра она снова придёт на кухню и начнёт бродить по ней, как лунатик. Потом внезапно очнётся, спешно позавтракает и уедет на работу. В самом начале третьего ночи Герман захлопнул ноутбук и убрал его в свою сумку. Из прихожей он снова вернулся на кухню и, не включая свет, постоял у окна. Снег всё шел, но теперь он падал кр