Он умней и злей, но в покатых, согобленных плечах издалека чуется жертва. Он скалится на оскорбление и отзывается на любую ласку как побитая псина — и это унизительно, унизительно, унизительно, но слипшиеся губы трескаются от долгого молчания, и ему хочется слышать взлетающий звон собственной речи. Внутри пусто и голодно — а на бумаге картонной звездой расцветают первые слова, и ему плевать, плевать, плевать, плевать, когда учитель литературы холодно и насмешливо вопрошает:
— Графоманишь?
Он умнее и злее всех в этом проклятом здании. Он умнее тех, кто вытесняет его за круг беседы и смеется, когда он ногой опирается о стену «как шлюха», он злее тех, кто моет помесью ржавой воды и средства для мытья окон его и без того куцые волосенки в школьном туалете. И, может, он знает меньше, чем учительница математики, которая намедни посоветовала ему взять справку о слабоумии — он тихо воет свое «плевать», и внутри у него разгорается чертово пламя.
А потом приходит мама.
Мама говорит:
— Я беременна.
Мама приводит нового мужа — высокого брюнета с большими зелеными глазами и пушистыми черными ресницами. Новый мамин муж нравится всем: бабуле и дедуле, маминой сестре, младшей маминой доче и, конечно же, больше всех маме. В этих красивых глазах отражается сочная трава, дымная, пьяная ночь и бычий, звериный интеллект. Воняет розами, хотя он и не расщедрился на веник.
— Переедешь ко мне? — легкомысленно спрашивает она.
Он умнее всех в этом проклятом доме. Он уже знает, чем все это закончится.
Но не может бросить маму.
***
Кажется, на шее вечно останутся призрачные следы пальцев: сойдут синяки, но боль, впечатанная в кожу теперь до самого гроба, — с ним. Но даже пытаясь протолкнуть в запечатанную глотку хоть глоток воздуха, он не боялся так сильно, как тогда, когда он попытался выдавить глаз. Тело само дернулось, зубы судорожно сжались на загорелой, бронзовой, красивой и ровной коже — и в рот вместо воздуха полилась тошнотворная маслянистая кровь. И если признаться совсем уж честно, то видит Бог, которого, конечно же, нет — видит Бог, он не хотел делать больно. Даже ему, даже так. Он хотел бы хотеть, но чужая боль режет не хуже собственной.
Он все понимал. Он иногда ненавидел книги, но понимал все — и звериная, тупоумная жестокость вместо гнева вызывала теперь лишь жалость.
Но ему уже не четырнадцать, и избитое тело не вызывает в матери прежнего сочувствия — если бы он не вылез вперед, привлекая внимание животного в человеческой шкуре. Если бы не смеялся над ним бесстрашно и насмешливо — по-прежнему как в детстве, — глядя в глаза напротив, то был бы целее всех целых, а так:
— Сам виноват, — говорит мать, но в глазах у нее не обвинение, не пренебрежение, а страх. И только он.
Он и вправду все понимал. Воспитание, окружение, образование — так много всего, что может сделать из человека скот, бездумную свинью, способную сожрать все, что видит. Большинство людей не виноваты в том, что они такие, какие есть, — убогие куски плоти с низкой самооценкой, вынужденные самоутверждаться за счет других, чтобы не сойти с ума.
Он все понимал.
Кроме этого.
***
Опасности Ириски, [26.02.2025 11:48]
Неон от огней тайм-кафе раскрашивает кожу в красный, лужей растекается по мокрому асфальту. Он стоит, опершись плечом о стену. На сходку никто не пришел — да если бы и пришел, какая разница? Но деньги заплачены, домой не хочется — никуда не хочется, на самом деле.
Из кафе выныривает шумная компания, и он смотрит на них, чуть опустив голову. Веселые. Крикливые — отголоском, эхом и ему передается это веселье и отзывается жженой тоской. А кто-то обращает внимание на одиночку, стиснувшегося в уголке. Кто-то — это красивая девушка с горячечно-красной помадой, девушка, напоминающая нуарную актрису в американских черно-белых фильмах. Она идет к нему, вытаскивая пачку сигарет, щелкает зажигалкой, затягивается.
— Привет, — говорит актриса.
Он уже чувствует, как расплывается в знакомой жалкой улыбке и возвращает приветствие. Нуарная актриса протягивает пачку:
— Хочешь?
— Я не умею.
— Видно, — хмыкает она. — Так хочешь?
Он недолго думает и решает, что да — хочет. Хочет не столько из-за любопытства, сколько из-за чего-то темного, гложущего изнутри. Сует сигарету в рот, неумело напрягая губы, неумело же щелкает зажигалкой — он не знает, что так никогда и не научится нормально поджигать сигарету. Дымок растекается по воздуху как кровь в воде.
— Вдыхай дым так, будто это воздух, — учит нуарная актриса. В ней есть что-то нехорошее, отталкивающее, но он покорно делает как говорят. Болью вспыхивают обожженные легкие, он закашливается; актриса примиряюще и утешительно хлопает его по спине прежде, чем вернуться к компании.