Они нуждались в его показаниях ещё и по другим причинам. Кардинал Мунебрега никогда ничего не забывал, и он постоянно помнил о данном ему кузеном арестованного Альвареса таинственном обещании сообщить ему некие важные сведения. Обещания своего тот молодой человек не исполнил, а теперь его считают потерявшим рассудок. Что это значит? Правда ли, что молодой человек сошёл с ума, или семья что-то скрывает, что могло бы навлечь подозрения ещё и на других членов этой семьи?
Был и ещё более важный вопрос, который должен был разрешить дон Карлос Альварес, во всяком случае, для него лично этот вопрос был очень важен. Дон Карлос Альварес был арестован по показаниям двух его единомышленников. Во-первых, член общины Лосады назвал его как постоянного участника их богослужений, во- вторых, против него под пытками показал монах из Сан-Исидро. Показания монаха были подробны и ясны, и позже их подтвердили другие арестованные. Но один из свидетелей показал, что на богослужениях постоянно присутствовали двое по имени Менайя. Кто был второй? До сих пор кардинал инквизиции напрасно ломал себе голову, ища ответа на этот вопрос.
Дон Мануэль Альварес и его сыновья были известны как абсолютно надёжные приверженцы католической церкви, а единственными кроме них имя Менайя носили братья Хуан и Карлос. Но в пользу дона Хуана Альвареса говорило то, что он был одним из храбрейших офицеров в армии короля — оплота католицизма, кроме того, он открыто вернулся в Севилью. Он не избегал взоров святой инквизиции, наоборот, заступал путь кардиналу, добиваясь аудиенции. Конечно, это всё ещё не было гарантией его благонадёжности. Но поскольку его поведение не давало повода для подозрений, нужны были более веские доказательства его возможной вины, чтобы можно было принять в отношении его решительные меры.
По законам инквизиции для того, чтобы подвергнуть подозреваемого аресту, необходимо было наполовину доказать его вину. Все эти затруднения можно было устранить, только сломив упрямство Карлоса Альвареса. А дон Карлос Альварес сопротивлялся. Разумеется, что касается «наполовину доказанной вины его брата» — это признание у него вырвут. Он должен заговорить — решили не знавшие жалости члены судейской коллегии.
Но подсудимый превосходил их в силе и стойкости. Ни хитростью, ни уговорами, ни угрозами от него не добились ни слова. Бескровные губы оставались немыми. Может быть под пытками он станет более сговорчивым? И Карлосу объявили, что если он с должной откровенностью не ответит на все вопросы, его подвергнут жесточайшим истязаниям.
Сердце Карлоса возмутилось, и страх более сильный, чем страх смерти, вынудил его вступить в короткую схватку с неизбежным. Он сказал:
— Вашим собственным законам противоречит подвергать пыткам преступника, признавшего себя виновным, только для того, чтобы он показал ещё и на других. Закон гласит, что человек любит самого себя больше, чем своих ближних, и если он признал себя виновным в отступничестве, то тем более показал бы и на других отступников, если бы таковые были ему известны.
В этом Карлос был прав. Благодаря своей эрудиции он мог цитировать по памяти отдельные статьи закона, которыми должно было руководствоваться в своей деятельности «святое правосудие». Но какое было дело членам тайного суда до законов и постановлений? Мунебрега скрыл своё замешательство за издевательской усмешкой:
— Этот закон утверждён для другого рода публики, вы же, лютеранские безбожники, так дали укорениться в себе словам «люби ближнего более самого себя», что с вас надо с живых кожу содрать, прежде чем вы дадите показания против своих единомышленников. Я объявляю Ваш довод несостоятельным.
Потом с соблюдением всех формальностей был зачитан приговор — он был куда страшнее, чем приговор к смерти.
В своей одинокой камере Карлос бросился на колени, прижался пылающим лбом к холодному камню, и в муках безысходности закричал:
— О, Господи, дай чтобы эта чаша — только эта — меня миновала!
При своей изнеженности и богатом воображении он с омерзением отвращался от вещей, которым более грубые натуры с вызовом противостояли. Его впечатлительность тысячекратно усиливала причиняемую ему боль, вернее ту, которую только вознамеривались ему причинить. Его душа была как уставленная зеркалами комната, стены которой многократно отражают всё, что в ней происходит, и мерзости громоздятся в огромную, высокую до неба гору, кроме которой не видно уже почти ничего. То, что другой переносил однажды, он в холодящем душу предчувствии переносил бессчётное количество раз.