Донна Инесс приняла её в своём доме, успокоила, и скоро нашла возможность отправить записку Хуану: «Донна Беатрис здесь. Вспомните, кузен, что прыжок через ров даёт больше, чем добрые намерения, не сопровождаемые действием», на которую дон Хуан уклончиво ответил: «Сеньора, моя кузина, дайте мне Вашу спасительную руку, и я совершу прыжок».
Донна Инесс не желала ничего лучшего. Как истинная испанка, она любила интриги, служившие кому-либо во благо. Поэтому при её живейшем участии и при деятельной поддержке её супруга было принято решение, что дон Хуан похитит донну Беатрис из её дома и увезёт в расположенную неподалеку деревенскую церковь, где священник будет готов совершить священный обряд, который соединит их навеки. Оттуда они сразу должны были ехать в Нуеру. Донна Инесс считала, что её отец и её братья после того как дело будет сделано, не будут предпринимать против родственников враждебных шагов, хотя охотно бы этому препятствовали, потому что ничего так не боялись, как открытого скандала.
Хуан чувствовал, что к нему возвращается его былая энергичность, и он был готов встретить опасность, и приложить все силы к тому, чтобы одержать победу. И ему всё удалось, потому что план был хорошо продуман и решительно и быстро выполнен. В середине декабря Хуан с торжеством привёз свою красавицу в Нуеру, если, конечно, вообще могла быть речь о торжестве, потому что воспоминания о том, кого больше с ними не было, постоянно выступали на первый план и чёрной тенью ложились на все возможные радости жизни.
Долорес с любовью встретила своего молодого повелителя и его юную жену. Хуан увидел, что её волосы, которые раньше прочерчивали отдельные серебряные нити, теперь стали белыми, как высокогорные снега. В прежние времена Долорес не смогла бы сказать, который из двух благородных молодых людей, великолепных сыновей её любимой госпожи, был для неё дороже. Теперь она это знала в точности. Её сердце умерло вместе с тем мальчиком, которого она, как беспомощного младенца, взяла из рук умирающей матери. Но разве он на самом деле мёртв? Этот вопрос она каждый день задавала себе по многу раз. Ответ на него для Долорес не был столь определённым, как для дона Хуана. Со дня аутодафе он надел траур по брату.
Фра Себастьян тоже был в Нуере и оказался истинным помощником и утешителем для его обитателей. Само его присутствие служило обитателям Нуеры защитой от подозрений относительно чистоты их веры. Кто мог осмелиться усомниться в истинной правоверности дона Хуана Альвареса, который жертвовал такие богатые дары местной небольшой церкви, да кроме того, ещё имел в своём доме в качестве домашнего священника благочестивого францисканца! Следует заметить, что тот не обременял себя заботами. Он всегда молчал, предоставляя каждому возможность поступать по своему усмотрению.
Намного лучше, чем раньше, он ладил с Долорес. Частью оттого, что он теперь понимал, что тяжёлое горе обременяет человека больше, нежели олья из жёсткой баранины или сыр из козьего молока, и он знал, что эти недуги надо переносить с терпением; частью же оттого, что Долорес действительно старалась угодить его вкусам и создать для него уют. Она часто ставила на стол собственноручно приготовленные кушанья, любимые блюда фратера, нередко доставала бутылки старого вина из всё убывающего запаса.
Несмотря на царившую в замке атмосферу подавленности и тоски, донна Беатрис не могла не чувствовать себя счастливой. Разве не принадлежал теперь дон Хуан на все времена только ей? И она с рвением, любовью и талантом, порождённым любовью, всячески старалась скрасить безрадостную жизнь Хуана, и с его строго и мрачного лица временами исчезали тени.
Дон Хуан не мог говорить о постигшем его несчастье. В течение многих недель он ни разу не произнёс имени своего брата. Если бы он поступал иначе, было бы легче и ему и Долорес. Её сердце, полное невысказанной тревоги и неясных догадок, часто тосковало о том, чтобы знать, что думает молодой господин о судьбе брата. Но спрашивать об этом она не осмелилась.
Наконец мучительное и тягостное молчание было сломлено. Однажды утром старая попечительница с достаточно недовольной миной заговорила с молодым господином. Они стояли в маленькой комнате рядом с галереей. Она держала в руке маленькую книгу и говорила:
— Пусть Ваше благородие простит мою смелость, но нет ничего хорошего в том, что Вы вот так свободно оставляете её на столе. Я всего лишь тёмная прислуга, но даже мне известно, что это такое и откуда оно взялось. Если Вы не хотите её уничтожить и не можете держать в тайне, то я настоятельно прошу отдать её мне.