— Отец, — сказал он, — ты будешь любить своего сына? Пожалуйста!
Он так долго был окружён злобой и ненавистью, и его сердце истосковалось без любви и человеческого сочувствия…
Дон Хуан сначала не отвечал ничего, потом провёл пальцами по мягким волосам Карлоса.
— Они такие же, как у неё, — мечтательно проговорил он, — и глаза тоже её — синие… о да, я благословлю тебя… но кто я, чтобы благословлять? Бог да благословит тебя, сынок!
Наступила глубокая тишина, но тут ударил большой монастырский колокол. Впервые за двадцать с лишним лет дон Хуан его не расслышал.
Но услышал Карлос. Как он ни был взволнован, он подумал о том, что для кающегося может иметь плохие последствия, если он не выполнит какую-то часть возложенного на него покаяния. Поэтому он мягко напомнил ему об его обязанностях.
— Отец, о, как непривычно и прекрасно произносить это слово! Отец, в этот час Вы всегда читаете псалмы покаяния! Когда Вы закончите, мы с Вами побеседуем. Мне так много надо Вам рассказать!
Кающийся подчинился с безмолвной покорностью, которая стала второй его натурой, и на обычном месте перед распятием начал своё однообразное монотонное чтение.
Только что разбуженная в его уме и сердце новая жизнь была ещё далеко не так сильна, чтобы сломить оковы многолетней привычки, и это было для него благом, оковы привычки были его защитой. Если бы не они, неудержимый поток мыслей и чувств стал бы для него непосильным потрясением. Но привычная латынь, которую он бездумно, без всяких эмоций, порой даже бессознательно повторял, как спасительный сон окутывала душу.
Между тем Карлос от души возносил благодарственные молитвы. Здесь, именно здесь, в мрачном и безнадёжном заточении, во вместилище отчаяния и страха Бог исполнил страстное желание его сердца, утолил тоску его детских и юношеских лет. Теперь дикая пустыня стала местом радости. Теперь его жизнь казалось ему завершённой, начало и конец её обрели значение и смысл, и вся она стала ему ясна и понятна, на него снизошло умиротворение: «О, брат мой, мой Ру! Я нашёл, нашего отца! Мой милый брат, если бы я только мог тебе это сказать!» — кричало его сердце, но он сдержал этот крик и слёзы, потому что это могло опечалить отца.
Карлосу предстояло выполнить ещё одну задачу, и он с большим рвением за неё принялся. Может быть потому, что инстинкт подсказывал ему, что преследование практической цели защитит его от волнений, которые оказались бы не по силам для его ослабевшего тела. И он стал обдумывать, как лучше оживить воспоминания о прошлом в душе отца, и как помочь ему понять настоящее, и при этом не допустить перегрузок для его омертвевшего духа. И он решил, что сначала расскажет ему всё, что возможно, о Нуере. Он говорил о Диего и Долорес, описывал замок, рассказывал, как он выглядит изнутри и снаружи, рисовал ему обстановку, прежде столь привычную для его глаз. С особой тщательностью он описывал маленькую внутреннюю комнату рядом с галереей, не только потому, что она претерпела наименьшие изменения, но и потому, что в своё время это был его любимый уголок.
— Там, на оконном стекле, — говорил он, — алмазом нацарапано несколько слов, несомненно, твоей рукой, отец. Мы с братом в детстве часто читали их, радовались им и связывали с ними наши чудесные, волшебные мечтания. Ты не помнишь их, отец?
Старик покачал головой, но Карлос напомнил:
— Я нашёл своё Эльдорадо!
— Да, теперь я вспомнил, — перебил его дон Хуан.
— И та страна счастья, которую ты нашёл, — не была ли это та истина, которой учит Священное Писание? — может быть, слишком живо спросил Карлос.
Дон Хуан подумал немного, растерянно глядя на сына, и с печалью сказал:
— Я не знаю. Я не помню, что заставило меня написать эти слова, и не помню, когда я их написал.
Потом Карлос решился рассказать ему всё, что он узнал от Долорес о своей матери. Узнику в своё время сообщили о смерти супруги, но это известие было единственным, что достигло его слуха за долгие годы заточения. Когда Карлос упоминал имя матери, дон Хуан поначалу проявлял лёгкое волнение, чем далее, тем оно становилось сильнее. Поэтому Карлос, который сначала был рад, что начинают звучать дремлющие струны его души, пришёл к выводу, что касаться этих струн больше нельзя, потому что звук, издаваемый ими, был вызывающим страдание, звуком боли и упрёка. Отец с всё большей нежностью смотрел на сына.
— Ты очень похож на свою мать, сынок, я будто наяву вижу её перед собою.
Карлос очень старался разбудить интерес отца к своему первенцу. Конечно, он проявлял трогательную любовь к малышу Хуанито, но это было чувством, которое сохраняют взрослые к детям, рано ушедшим в могилу. Хуан- юноша и Хуан-мужчина были для него чужды, отцу не по силам было представить себе в таком образе своего милого черноглазого малыша. Но постепенно Карлосу удалось сделать для отца близким старшего, храброго, благородного, прямодушного сына, который сейчас был воплощением того, чем когда-то был сломленный в заточении отец. Карлос не уставал превозносить мужество Хуана, его доблесть и великодушие, его незапятнанную честь, и часто завершал свои хвалебные оды словами: