Аббат наконец опомнился — до сих пор, ошеломлённый дерзостью дона Хуана, он не в состоянии был произнести слово.
— Безумный! — закричал он. — Вы одержимы дьяволом! Святая инквизиция…
— Её изобрёл сам сатана, и её министры — его верные прислужники, — перебил Хуан, в своей ярости забывший обо всём и дерзко провоцировавший последствия.
— Богохульство! Вы хулите Бога! — вышедший из терпения аббат протянул руку к колоколу, стоявшему на столе.
Хуан не дал ему притронуться к нему, — мёртвой хваткой он вцепился в его руку. Эту руку аббату не так легко было стряхнуть, как два дня назад другую — исхудавшую и обессиленную.
— Можете потом делать со мной, что хотите, но сначала я скажу Вам то, что думаю, — продолжайте своё гнусное дело, полните чашу до краёв! Бросайте в карцеры, отбирайте имущество, разрушайте и жгите! В одном Вам надо дать справедливость — Вы в своих действиях чудовищно бесстрастны, никто не может упрекнуть Вас в том, что Вы идёте вдоль изгородей и собираете для жертвы хромых и слепых. Нет, Вы идёте в заботливо охраняемые дома, и берёте самых умных, утончённых и прекрасных. Они становятся жертвами на Вашем алтаре. Вы имеете в себе что-нибудь человеческое? И если в Вас осталась ещё крупица, то задушите её, уничтожьте, затопчите. Придёт день, и тогда Вас настигнет кара. Вы поймёте, что такое раскаяние!
— Безумец, отпусти меня! — закричал возмущённый, не на шутку перепуганный аббат, всё ещё пытаясь освободиться из железных рук Хуана, — прекратите Ваши богохульства! Человек может раскаяться, если согрешил. Я же служу Богу и Его церкви.
— Но ты служитель церкви — назвать тебя служителем Бога было бы слишком цинично — скажи мне хоть раз правду, я спрашиваю тебя, как человек человека, скажи, тебя никогда не преследуют глаза твоих жертв? И их крики в смертельных мучениях нисколько тебя не беспокоят?
Аббат на мгновение зажмурился, подобно человеку, испытавшему внезапную боль, которую он хочет скрыть от посторонних глаз.
— Вот видите! — воскликнул Хуан, с силой отшвырнув руку аббата, которую он до сих пор не отпускал, — я вижу, что Вы всё-таки способны испытать раскаяние.
— Вы ошибаетесь! — ответил аббат, к которому мигом вернулось всё его достоинство, — раскаяние — это не моё дело!
— Нет? Тем хуже для вас. Вставайте и опять ложитесь в постель, без всяких угрызений совести, ешьте и пейте, пока до вашего слуха доносятся крики ужаса братьев, поступайте как Мунебрега, который пирует в своём мраморном дворце, тогда как под его окнами ещё светится горячий пепел кемадеро! Делайте так, пока оба не рухнули в преисподнюю, тогда вы узнаете вкус чаши гнева Божьего! Огнём и серой Он воздаст вам за ваше так называемое «служение Богу»!
— Ты лишился рассудка, а я не менее глуп, что слушаю тебя! Но послушай и ты меня один миг, дон Хуан Альварес! Я не заслужил твоих упрёков. Я был тебе и твоим близким более хорошим другом, чем ты думаешь!
— Ваша дружба весьма благородного свойства! Я благодарю Вас за неё, как она того заслуживает!
— Вы дали мне более чем достаточно поводов для Вашего ареста!
— Милости прошу! Было бы позором, если бы я не смог вынести того, что вынес мой хрупкий, мой изнеженный брат!
Последний из всего рода! Отец умер в тюрьме! Мать давно уже в могиле (фра Рикардо лучше всех знал причину её смерти). Брат сожжён в пепел…
— Я думаю, у Вас есть жена, а может быть, и ребёнок? — торопливо спросил аббат.
— Да, у меня жена и маленький сын, — при этой мысли Хуан немного остыл от своей горячности.
— Какими богохульными бы ни были Ваши речи, я всё- таки согласен ради них проявить к Вам снисхождение. По доброте, которую служители святой инквизиции…
— Унаследовали от своего вдохновителя, от сатаны, — перебил его Хуан, и глаза его опять загорелись яростью. После того, что вчера с высоты небес видели звёзды, Вы ещё осмеливаетесь произносить Ваши издевательские речи о доброте и человеколюбии!
— Вы любыми средствами хотите погубить себя. Я достаточно долго Вас выслушивал. Теперь послушайте меня Вы! Вы давно стояли под тяжёлым подозрением, и давно были бы арестованы, если бы Ваш брат не выдержал допроса с пристрастием, ни слова не сказав против Вас. Только это Вас и спасло!
Он умолк, в высшей степени удивлённый воздействием его слов на собеседника.
Человек, которого ударили кинжалом в сердце, не беснуется, не кричит и не сопротивляется. Так случилось с Хуаном. Без единого слова он упал в ближайшее кресло, и вся его ярость куда-то бесследно исчезла. Минуту назад он стоял перед аббатом подобно ангелу возмездия, да, как пророк, прорицающий преступному клану палачей неминуемую гибель; сейчас он, сломленный, поражённый в самое сердце, забился в угол. Он долго молчал, потом, совершенно изменившимся взглядом печально посмотрел на аббата: