Сергей кивнул. Ил-2. Самолёт, которого немцы будут бояться как огня.
— Теперь — командиры, — продолжал Тухачевский. — Это самое сложное. Испания показала: наши командиры умеют выполнять приказы, но не умеют думать самостоятельно. Боятся инициативы, боятся ответственности.
— Почему?
Пауза. Тухачевский смотрел на него — прямо, без уклонения.
— Потому что за инициативу наказывают, товарищ Сталин. Ошибся — под трибунал. Проявил самостоятельность — «превышение полномочий». Командиры научились: лучше ничего не делать, чем сделать и ответить.
Тишина повисла в кабинете. Тухачевский сказал то, что другие боялись даже думать.
— И что предлагаешь? — спросил Сергей ровным голосом.
— Изменить систему оценки. Наказывать не за ошибки, а за бездействие. Поощрять инициативу, даже если она не всегда успешна. Учить командиров принимать решения — в училищах, на учениях, в штабных играх.
— Это потребует изменить всю культуру армии.
— Да. Но без этого — мы проиграем следующую войну.
Сергей встал, прошёлся вдоль стола. Тухачевский следил за ним взглядом — настороженным, оценивающим.
— Хороший план, — сказал Сергей наконец. — Грамотный, продуманный. Но я вижу, что ты чего-то не договариваешь.
Тухачевский напрягся.
— Не понимаю, товарищ Сталин.
— Понимаешь. — Сергей остановился, посмотрел ему в глаза. — Ты мне не доверяешь. Боишься. Думаешь: сегодня он слушает мои планы, а завтра — подпишет ордер на арест.
Молчание. Тухачевский сидел неподвижно, только желваки ходили под кожей.
— Я не собираюсь тебя арестовывать, — продолжил Сергей. — И не собирался. То, что произошло в прошлом году, — ошибка. Моя ошибка. Я позволил Ежову зайти слишком далеко.
— Ежов действовал от вашего имени, товарищ Сталин.
— Да. И это — моя вина. Я должен был контролировать его жёстче. Не контролировал. Чуть не потерял лучших командиров армии.
Тухачевский смотрел на него — недоверчиво, почти враждебно.
— Зачем вы мне это говорите?
— Затем, что мне нужна армия. Настоящая армия, готовая к войне. А ты — один из немногих, кто понимает, какой она должна быть. Без тебя — план останется бумагой.
— И я должен вам поверить?
— Не должен. — Сергей вернулся к столу, сел. — Верить или нет — твоё дело. Но факты таковы: Ежов арестован. Дела против тебя и других командиров закрыты. Ты — на свободе, при должности, с полномочиями. Это — не слова, это — действия.
Тухачевский молчал. Думал.
— И чего вы хотите от меня? — спросил он наконец.
— Работы. Честной работы. Этот план, — Сергей кивнул на бумаги, — хорош. Но его нужно реализовать. Преодолеть сопротивление, продавить бюрократию, заставить систему работать. Я могу приказать — но не могу сделать это сам. Нужен человек, который будет этим заниматься каждый день.
— Ворошилов…
— Ворошилов — нарком. Он подпишет приказы. Но ты и сам знаешь, что реформа — не его сильная сторона.
Тухачевский усмехнулся — коротко, горько.
— Знаю.
— Вот. Поэтому я говорю с тобой. Не с Ворошиловым, не с Будённым. С тобой.
Снова молчание. Тухачевский смотрел на карту — Европа, с флажками и пометками.
— Когда будет война? — спросил он вдруг.
— С Германией? Через три-четыре года. Может, раньше.
— Вы уверены?
— Да.
Тухачевский кивнул медленно.
— Я тоже. Гитлер не остановится. Австрия, Чехословакия, потом — мы.
— Именно. И к этому моменту армия должна быть готова. Не на бумаге — по-настоящему.
Разговор продолжался ещё час. Уже не как доклад начальству — как обсуждение между профессионалами.
Тухачевский раскрылся — постепенно, осторожно. Делился сомнениями, предлагал альтернативы, спорил. Сергей видел: маршал оттаивал. Не доверял ещё полностью — но начинал верить, что его слушают.
— Главная проблема — время, — говорил Тухачевский. — Три года — это мало. Перевооружение требует пяти-семи лет, если делать нормально.
— Значит, будем делать ненормально. Приоритеты — танки, авиация, связь. Остальное — по возможности.
— А пехота? Артиллерия?
— Пехота воюет тем, что есть. Винтовка Мосина — не идеал, но работает. Артиллерию — модернизируем постепенно.
Тухачевский покачал головой.
— Рискованно. Немцы бьют комбинированным ударом — авиация, танки, артиллерия, пехота. Всё вместе. Если у нас будут только танки и самолёты…
— То мы продержимся первый удар. А потом — мобилизация, промышленность, глубина территории.
— Это будет стоить крови.
— Знаю. Но меньше, чем если встретим войну с тем, что есть сейчас.