— Всё хорошо, Лёля. — Чкалов обнял её. — Полёт отложили. На неделю.
Она посмотрела на машину Сталина — на чёрный ЗИС, на охрану. Поняла. Поклонилась — издалека, молча.
Сергей кивнул в ответ. Машина тронулась.
В зеркале заднего вида — Чкалов с женой. Живые. Вместе.
Пятнадцатое декабря закончилось. История — изменилась.
Или нет?
22 декабря 1938 года
Неделя прошла. Поликарпов доложил: система охлаждения доработана, двигатель проверен трижды, машина готова.
— Вероятность отказа?
— Меньше процента. Насколько это возможно для новой машины.
— Пусть летит.
Полёт назначили на полдень. Сергей не поехал на завод — не хотел давить своим присутствием. Но ждал — у телефона, в кабинете.
Двенадцать часов. Двенадцать тридцать. Час.
Звонок.
— Товарищ Сталин, — голос Поликарпова дрожал, но не от горя — от радости, — полёт прошёл успешно. Чкалов посадил машину. Всё в порядке.
Сергей закрыл глаза. Выдохнул.
— Характеристики?
— Лучше расчётных. Скорость — пятьсот девяносто. Управляемость — отличная. Чкалов в восторге.
— Передайте ему — поздравляю.
Вечером — ещё один звонок. Чкалов — лично.
— Товарищ Сталин, машина — зверь. Настоящий зверь. Быстрая, послушная, мощная. Немцам такая и не снилась.
— Рад слышать.
— И ещё… Спасибо. За ту неделю. Вы были правы.
— В чём?
— Сегодня машина — другая. Чувствуется. Та, на которой я хотел лететь пятнадцатого — была сырая. Эта — готовая.
— Значит, неделя была не зря.
— Совсем не зря.
Ночью, в дневнике:
'22 декабря 1938 года.
Чкалов жив. Полёт прошёл успешно. История изменилась."
Сергей закрыл тетрадь.
Глава 35
Канун
31 декабря 1938 года. Москва. Кремль
Большой Кремлёвский дворец сиял огнями. Люстры, канделябры, электрические гирлянды — всё горело, переливалось, отражалось в высоких зеркалах. Новогодний приём — традиция, которую Сергей не мог отменить, даже если хотел.
А он хотел. Толпа, шум, бесконечные тосты — всё это утомляло. Но вождь должен появляться на людях. Должен улыбаться, пожимать руки, говорить правильные слова. Ритуал.
Сергей стоял у колонны, наблюдая за залом. Сотни людей — наркомы, военные, учёные, артисты. Элита страны, собравшаяся встретить новый год под кремлёвскими сводами.
Ворошилов что-то рассказывал группе генералов — те смеялись, громко, раскатисто. Молотов беседовал с иностранными дипломатами — сдержанно, официально. Берия стоял в стороне, цепким взглядом обшаривая зал — профессиональная привычка.
Каганович подошёл к Сергею, встал рядом.
— Хороший год заканчивается, товарищ Сталин.
— Хороший?
— План выполнен. Промышленность растёт. Армия крепнет. Враги — разгромлены.
Сергей промолчал. Враги разгромлены — это про тридцать седьмой, про террор. Каганович говорил это как комплимент. Не понимал — или делал вид, что не понимает.
— Новый год будет ещё лучше, — продолжал Каганович. — Третья пятилетка, новые заводы, новые победы…
— Лазарь Моисеевич, — перебил Сергей, — вы помните наш разговор? О геологоразведке?
Каганович осёкся, сменил тон.
— Помню, товарищ Сталин. Экспедиции формируются. К весне — выйдут в поле.
— Хорошо. Это — важнее, чем планы и отчёты.
— Понимаю.
Понимал ли? Вряд ли. Для Кагановича важным было то, что можно измерить, взвесить, отчитаться. Тонны стали, километры дорог, штуки машин. А золото Мурунтау — где-то в пустыне, которой ещё нет на картах — это абстракция. Пока.
Без пятнадцати полночь. Гости потянулись к главному залу, где стояла ёлка — огромная, под потолок, украшенная красными звёздами и стеклянными шарами.
Сергей занял место во главе стола. Справа — Молотов, слева — Ворошилов. Дальше — остальные, по ранжиру. Иерархия, отработанная годами.
Оркестр заиграл туш. Куранты начали отсчёт.
Одиннадцать ударов. Двенадцать.
— С Новым годом, товарищи!
Звон бокалов, крики «ура», аплодисменты. Тысяча девятьсот тридцать девятый год начался.
Сергей поднял бокал, пригубил шампанское. Вокруг — веселье, смех, музыка. А в голове — цифры.
Девятьсот три дня до двадцать второго июня сорок первого.
Два года, пять месяцев, три недели.
Много? Мало?
После полуночи — танцы, концерт, ещё тосты. Сергей сидел, наблюдал, изредка отвечал на поздравления. Маска вождя — приветливая, благожелательная. Внутри — пустота.
Он не принадлежал этому миру. Не принадлежал этим людям. Был среди них — но не с ними. Один в толпе. Как всегда.